Олег Яковлев – Ромейская история (страница 17)

На глаза ему часто попадался проэдр Иоанн. С лица всесильного сановника не сходила глубокая озабоченность, он без конца хмурился и вытирал платком потевший лоб. Частым спутником Иоанна стал с некоторых пор один невысокого роста бледный молодой человек с боязливо бегающими бесцветными глазами. Как-то раз Любар не удержался и спросил у Болли:

– Кто этот юноша? В сером хитоне?

– Это Михаил Калафат. Он племянник базилевса. Говорят, проэдр Иоанн хочет воздеть на его чело жемчужную царскую диадему. Базилисса Зоя усыновила Калафата, стала ему названой матерью. Если хочешь прославиться, рус, будь почтителен к этому юнцу.

О болезни императора разговоры ходили давно, Михаил Пафлагон почти не показывался в последние месяцы на людях, были отменены обычные торжественные церемонии и приёмы. Знать ждала, сановники собирались кучками и шептались, обсуждая грядущие перемены.

И всё-таки весть о кончине базилевса прозвучала словно гром посреди ясного неба. Из уст в уста передавали последние новости.

– Михаил всё же не был лишён некоторой доли мужества, – рассказывал Любару всегда всё знавший Болли. – Когда перед смертью он решил постричься в монахи и уже настала пора петь стихиры и возжигать свечи, не нашлось иноческой обуви. Башмачник не успел её изготовить. И что же? Базилевс отказался надеть красные кампагии. Босой, изнемогающий от лихорадки, пошёл он по каменным холодным плитам. Говорят, накануне его смерти в монастырь в покаянной одежде приходила императрица. Видно, захотела ещё раз взглянуть на своего бывшего возлюбленного.

– Ужель она была столь сильно влюблена? – спросил Любар.

– Эге! Ещё как! Ты, рус, здесь недавно, многого не знаешь. Когда Зоя была молода, она не выносила долгих тяжёлых одежд, рядилась только в шёлк, приятно обрисовывающий тело. Ох, какая была красотка! Когда был жив её первый муж, старый желчный Роман Аргир, она почти в открытую спала с юным Михаилом. Один раз я видел, как базилисса, разыгравшись как ребёнок, с весёлым смехом усадила Михаила в царское кресло и надела на его чело жемчужную диадему. Пафлагон стал красным как рак. Наверное, ему было страшно и неудобно. Зарделся, будто красная девица. Как базилисса хохотала! А потом император Роман неожиданно умер. Говорят, его утопили в бане люди проэдра Иоанна. И Михаил в тот же день занял место на троне. Кто мог подумать, что он позже так изменит своё отношение к Зое? Пришлось же ей помучиться, посидеть под замком в гинекее!

За разговорами Болли и Любар коротали часы службы. От словоохотливого собеседника молодец узнал о многом, что творилось во дворце. А в нём не было конца интригам, козням, обманам и предательству.

«И се – христиане! Се – державы великой властители! Да что в них есть, окромя злобы?! Сатана – отец им! Никоих помышлений высоких в душе!» – думал Любар. Он начинал испытывать отвращение и к хитрому кознодею Иоанну, и к развратной изнеженной Зое, и к грубой сварливой Феодоре, и ко всему сонму этих напыщенных самодовольных вельмож.

Любар не предполагал, что жизнь его круто изменится в одночасье. Стоял он, как обычно, у высоких, отделанных слоновой костью дверей, когда услыхал в галерее быстро приближающиеся шаги и знакомый громкий голос.

Где он слышал его?

И вдруг Любар вспомнил. Конечно, тёмной ночью, на улице, у дома Анаит. Именно обладатель этого голоса тогда поносил его последними словами: «Этериот! Грязная скотина!.. Пусть подыхает здесь!»

Мимо него прошагал, громыхая железными боднями на сапогах, закованный в тяжёлую катафракту[93] широкобородый детина огромного роста.

– Кто это? – спросил шёпотом Любар у Болли, проводив великана подозрительным взглядом.

– Это Георгий Маниак, полководец. Он победил сарацин на Сицилии. Очень важный сановник. Человек, близкий к царевне Феодоре.

Любар нахмурил чело и задумался. После, когда верзила Тростейн произвёл смену стражи, он в нарушение всех дворцовых правил постучался в покои проэдра.

Толстый слуга с глухим ворчанием сопроводил молодца в просторный внутренний покой.

Проэдр Иоанн лениво возлежал за трапезой, по холёным коротким пальцам его тёк жир. Было холодно, в щелях высоких окон завывал злой ветер, Иоанн зябко кутался в шерстяной хитон. В углу в жаровне шипели раскалённые угли.

– Ты имеешь ко мне какое-нибудь дело? – удивлённо спросил проэдр. – Хочешь что-то сообщить? Говори, не бойся.

– Достопочтимый! Там, в галерее. Я узнал по голосу одного из тех людей, что напали на нас ночью, – взволнованно выпалил Любар.

– Какой ночью? Ты что-то путаешь, мой юный охранник. Да, да.

– Ну как же? Тогда меня едва не убили. Разве ты не помнишь? – растерянно пробормотал юноша.

– Откуда мне знать, когда тебя могли убить? – Евнух пренебрежительно скривился и передёрнул плечами. – Но любопытно, кто же осмелился покушаться на твою жизнь? Да, да.

– Георгий Маниак.

– Ты ошибаешься, дружок, – снисходительно усмехнулся Иоанн. – Георгий Маниак не из тех, кто нападает на людей по ночам. Это недостойно высокого сана патриция. Да, да.

– Но то он был. Не мог я ошибиться! – воскликнул Любар.

– Ты начинаешь мне надоедать, этериот, – в голосе проэдра послышалась угроза. – Да, да.

– Вот, стало быть, как! – Любар сам не знал, зачем, для чего бросает он в лицо этому противному жирному вельможе такие гневные слова. В них выразил он всё своё презрение, всю накопившуюся ненависть к напыщенному, надменному, подобному клещу-кровососу городу Константина, Новому Риму, в котором он сам, Любар, был как капля воды в безбрежном океане, как песчинка в жаркой пустыне; исчезнешь, погибнешь – никто не заметит.

– Сокрыть хочешь деянья тёмные! Думаешь, за золото ваше паршивое животы кладём мы, русы?! Нет, не за золото! Хочешь, чтоб забыл я, как крался с тобою, будто вор в ночи, по улочкам, как напали на нас, как сбежал ты, бросил меня! Не будет тако! Мыслишь, за золото честь я свою молодецкую продам! Нет, волче! Николи мы, русы, рабами, скотами бессловесными не были! И ежели позабыл ты злодейство Маниака сего, так я того не забуду!

Иоанн, багровый от гнева, яростно зазвонил в серебряный колокольчик. Несколько цепких сильных рук ухватили Любара за плечи. Молодец тщетно пытался вырваться. Затрещал суконный русского покроя кафтан.

– В темницу этого безумца! Сгною тебя, тварь! Червь ничтожный! Да, да! – кричал, брызгая слюной от злобы, евнух. – Ты испортил мою трапезу, безумец!

…Оружные греки с секирами в руках вывели Любара из дворца и бросили в холодную каменную башню. За спиной его опустилась решётка, в окованной железом двери лязгнул тяжёлый замок.

В лицо пахнуло плесенью и сыростью, за зарешеченным узким оконцем раздавался рокот волн.

Тюрьма! Что может быть хуже?! С тоской и болью Любар воззрился в видное из окна хмурое, пасмурное небо.

Он вдруг осознал, что отсюда, из этого каменного мешка, нет и не может быть никакого спасения. И никогда не суждено ему увидеть снова очаровательную улыбку прекрасной Анаит.

Застонав от отчаяния, Любар рухнул на жёсткую солому в углу каморы.

19

За каменными стенами Месемврии Катаклон пережидал суровое лихолетье. В окна бил нескончаемый холодный дождь, по небу медленно проплывали налитые свинцом тучи, а вдали ярились, щерясь пенистыми гребнями, высокие морские волны. Становилось уныло, тоскливо, неуютно. Мёрзший Кевкамен грелся возле жаровни с углями, кутался в тёплые одежды и проклинал всех на свете: Лихуда – за его неудачливость, Мономаха – за чрезмерную осторожность, проэдра Иоанна – за лживость и коварство, Анаит – за каменную твёрдость и неприступность. Даже жить гордая армянка не захотела в доме его матери, а сняла с мамкой дом на одной из окраин города, под самой стеной. Уж как ни пытался Кевкамен приблизиться к ней, ничего не выходило. Анаит отвергала его дорогие подарки, изящной ручкой отстраняя от себя жемчуга и золото, снова говорила, что не любит его, что не верит его словам о любви. Глупая гордячка! Что же, пока он, Кевкамен, бессилен что-нибудь изменить. Но всё-таки он питает надежду, что пробьёт и его час.

…Зима прошла, в Месемврии становилось солнечно, распускались на деревьях почки, защебетали птицы в рощах. Природа оживала, словно бы пробуждаясь к деятельности, и Кевкамен тоже как-то встряхнулся, предчувствуя в глубине души: вот-вот грядут перемены.

Из Константинополя доходили скупые вести: на троне сидит Михаил Калафат, племянник умершего Пафлагона; всеми делами вершит по-прежнему Иоанн; из дальних походов возвратился с богатой добычей нурман Гаральд Гардрад.

Катаклон устал ждать, его дух, его энергия, требующие выхода, действия, вынуждены были дремать в безнадёжном тупом ожидании. Как ком к горлу, накатывали на него приступы глухого отчаяния, хотелось выхватить меч и ломать всё вокруг, крушить, рвать. Отчаяние сменялось глубокой отрешённостью, он часами лежал на мягком ложе, уныло уставясь неподвижным взором в сводчатый потолок.

…В палату, воровато озираясь, неслышно проскользнул тайный гонец, монах в чёрной рясе. Дрожащей рукой вынув из-за пазухи свёрнутый в трубочку пергамент, он низко поклонился, прохрипел:

– От патриция Константина Лихуда, – и тотчас поспешил скрыться.

Лихуд просил Катаклона вернуться в Константинополь. Наступает так долго ожидаемый ими всеми час. Решается судьба империи. Или воссияет она под жемчужной диадемой на голове достойного человека, или истает и сгниёт под башмаком ничтожного евнуха.