Олег Яковлев – Повесть о Предславе (страница 68)
На него набросились сразу трое комонных, перед глазами сверкнуло холодное остриё булата, безжалостно полетело в грудь, вклиниваясь в кольчугу. Но внезапно немец прянул в сторону. Матея топором проломил ему череп. С предсмертным криком рыцарь покачнулся в седле и повалился на бок, вниз, в кровавое месиво людских и конских тел и покорёженного железа. Второго немца Конрад сразил саблей, третий отъехал прочь, круто завернув скакуна.
Пропело в воздухе короткое метательное копьё. Матея бросился к Конраду и прикрыл его собой. Сулица вошла ему в грудь и, насквозь пробив защищённое одним чуганем тело, торчала остриём из спины. Горец медленно осел и, подхваченный молодым князем, прошептал:
– Ты оберегись. А я… кончаюсь я… Матери своей скажи… Пал Матея Хорват… медник… смерть в бою принял… знала она меня… Нет, не надоть!.. Ничего ей не говори… Не говори!
Гридни князя подхватили горца на руки. Кто-то осторожно вытащил из груди раненого сулицу. Лицо Матеи исказила гримаса боли. Через мгновение по челу и щекам его растеклась мертвенная бледность, он бессильно поник головой.
– Всё. Помер, – пробормотал один из гридней.
Тело Матеи увезут односельчане и похоронят в Крконошах. Безутешная вдова и две дочери станут проливать о нём горькие слёзы. Предслава же никогда не узнает, что это он, Матея Хорват, спасая от неминуемой гибели, прикрыл собой в час жаркой схватки её сына Конрада. Её и своего сына.
…Немцы не выдержали нового удара чешских ратей и стали торопливо отходить к лесу. Володарь, поняв, что всё потеряно, впал в отчаяние. Было одно страшное и долгое мгновение, когда он уяснил себе, что всё, нет у него теперь пути ни вперёд, ни назад, что пропала, исчезла, растаяла на глазах его золотая мечта о герцогской короне! Мечта, которая казалась такой близкой!
Жить дальше не имело смысла. Володарь бросился на копья чешских ополченцев, получил сильный удар в бок, затем в шею и рухнул, обливаясь кровью, посреди зелёного, пахнущего травами луга.
Больше он ничего не помнил, а когда очнулся, то увидел над собой пронзительные серо-голубые глаза Предславы.
– Пить, – попросил он, но, сделав глоток из поданной женской дланью фляги, скорчился от жгучей боли.
– Княжна… Княгиня Предслава, – прохрипел Володарь, бессильно уронив голову. – Ты пришла… Хотел тебя… видеть… Умираю… Нет мне жизни… Хочу покаяться. Я виновен… Много смертей на моей совести… Твоего отца… в Берестовом тогда… зарубил я. Отсёк голову… Нет прощенья мне… Но ты прости… Если сможешь.
Он заметил, как в серо-голубых глазах Предславы вспыхнул ужас, но тотчас же и погас.
– Я прощаю тебя, Володарь! – прозвенел над его ухом строгий тонкий женский голос. – И буду молить Господа, чтоб простил грехи твои страшные. Покойся с миром.
…Володарь умер вечером, на закате дня, когда прощальный луч ещё пронизывал ярким светом зелёную листву дерев. Похоронили убийцу и переветника под сенью могучего векового дуба. Предслава велела поставить на его могиле простой деревянный крест и долго молча смотрела на последний приют своего недруга. Опять вспоминалось прошлое, становилось на душе горько, печально, страшно. Вот был человек – смелый, наделённый умом и силой, но встал он на путь предательств, измен, убийств! И чего достиг?! Чем окончил жизнь свою?! И обретёт ли душа его смятенная покой на небесах?!
Предслава вздохнула.
Сзади подошёл Конрад, обнял её, шепнул:
– Не печалуйся, мать. Наша перемога. Из Билина гонец прискакал. Там тоже немцев побили. Герцог саксонский Эккехард ранен и едва ноги унёс.
Вдовая королева ответила ему лёгкой мимолётной улыбкой.
.
Глава 76
Жёлтая листва кружилась в прозрачном воздухе над каменными строениями Пражского Града. Утихли, ушли страсти грозового военного лета. Жизнь возвращалась в мирную колею, страна залечивала нанесённые лихолетьем раны. Игрались свадьбы, запряжённые цугом крытые возки весело носились по вымощенным досками улицам, отовсюду неслись музыка и смех.
В костёле Святого Йиржи молодой князь Конрад обвенчался с дочерью покойного польского короля Болеслава. На свадьбе шумно гулял весь двор. Чехи, моравы, ляхи, угры упивались горьким пивом, сливовицей и крепким, настоянным на травах мёдом, от которого с непривычки кружились буйные головушки.
Предславе казалось, что вся Прага в эти дни превратилась в сплошной вавилон безумств и неудержимых оргий. Меры славяне, как всегда, не знали ни в чём – ни в пьянстве, ни в веселье, ни в пустой похвальбе.
Впрочем, чувства вдовой королевой овладевали совсем иные. Нет, она вроде и рада была за сына, его успех становился и её успехом, но вместе с тем свадьба Конрада имела для неё налёт некой грусти. Сын, которого она привыкла считать неразумным ребёнком, которого приходилось постоянно наставлять, превратился вдруг в стройного молодого мужа и уже не нуждался, как ранее, в строгой материнской опеке. Хотя совета, конечно, испросит он у матери ещё не единожды. Вообще, праздник во дворце был для вдовой королевы чужим, ибо то было буйное веселье молодости, праздник людей, радующихся жизни, которая вся у них ещё была впереди.
«А я ведь не испытала такого. И день свадьбы провела я в вавельской темнице. Выходит, Конрад более счастлив», – размышляла она.
Вечером спустя два дня после венчания они сидели в бывшем детском покое Конрада – Предслава, оба её сына и невестка. За окном шумел холодный ветер, гоняющий по мостовой опавшие листья. В печи тихо потрескивали дрова. Вдовая королева мёрзла и куталась в тёплую шерстяную шаль. Шестнадцатилетний Владимир, облачённый в простую долгую холщовую рубаху, перетянутую на поясе верёвкой, говорил:
– Нет, мать, мирская жизнь – не для меня. Вот побывал в Пече, посмотрел, как епископ Бонифертий живёт, о чём заботу имеет, и понял: по его пути идти мне надобно. Надену рясу, пойду в монастырь Бржевновский. Попрошусь на послушание, а там и постриг приму.
– Ты, Владимир, это брось! – Конрад на правах старшего грозно свёл брови и неодобрительно покосился в сторону брата. – Княжеский, крулевский сын еси, не простолюдин! Отец наш круль был, дед – князь владетельный, прадед тоже! Прославили они землю чешскую. А ты! В монахи, вишь, собрался! Да где такое видано! Что там, в монастыре, думаешь, мёдом намазано?! Да ты хоть знаешь, что такое затвор?! Не знаешь? А ты на Сазаву съезди, погляди! Есть там один такой… Выкопал яму, живёт в ней, молится! В одежде, не стиранной годами, средь вшей! И ради чего всё это?! Он бает: во славу Господа! А чем следует Господа славить? Деяньями добрыми, а не сиденьем в вонючей яме!
– Не собираюсь в яме сидеть! – вспыхнул Владимир. – Я на любую работу при монастыре готов. А потом, средь монахов ведь не одни такие. Учёные мужи есть, кои по десятку языков разумеют, богословы есть, летописцы, зиждители добрые, мастера письма иконного разноличные! Что ж, по-твоему, дармоеды они все, что ли?! И жизнь их неправедна?! А как же тогда святой Войцех из княжеского рода Славников, который архиепископом Пражским был?! А как Кирилл и Мефодий, просветители славянские, святые мужи равноапостольные?! По стопам сих мужей идти хочу!
– Тяжек крест сей, брат! Одумайся, – мрачно изрёк Конрад.
– Может, сынок, обождёшь покуда? Юн ты вельми, – с мольбой промолвила Предслава.
Ей было страшно отпускать Владимира от себя.
– Нет, не надо, не уговаривайте меня. Я всё решил. – Владимир был непреклонен.
Неожиданную поддержку он обрёл в лице Матильды.
– А что? Вот в Германии многие сыновья знатных людей уходят в монахи, – заметила она. – И живут неплохо. Слуг имеют столько, что иному барону и не снится. И земельных угодий у такого аббата или епископа немало, и живёт он, стойно князь. Так же и ты будешь. Станешь епископом, будешь епитимьи налагать, суды вершить, службы и требы править. Чем плохо?
Матильда, молодая, красивая, надменная, сидела, подперев кулачком нарумяненную щеку. В чертах лица её угадывалось некоторое сходство с покойным Болеславом.
– Не помышляю я о мирском. Хочу Господу служить, покуда сил хватит. – Владимир упрямо уставился на мать своими зелёными, как у покойного Рыжего, глазами.
И Предслава в это мгновение вдруг поняла, со всей остротой и определённостью, что его не отговорить и не переубедить. Сын готов был, раз и навсегда, пойти по жизни дорогой молитв и духовного служения. Она отложила в сторону шаль, поднялась с кресла, молча перекрестила вставшего перед ней на колени Владимира и тихо сказала:
– Да пошлёт тебе Бог удачу на пути твоём, сынок. Что ж, избрал ты стезю многотрудную, но светлую. Ступай же по ней твёрдо. Помни, что внук ты князя киевского Владимира, Крестителя Руси.
Она поцеловала сына в чело, подумав вдруг, что делает это, быть может, в последний раз в жизни. Было тяжело, слёзы стояли в глазах. Но Предслава держалась, она знала: ей тоже надо сейчас быть твёрдой и не показывать детям своей слабости, своих чувств.
Лишь только когда она осталась одна, бессильно уронила Предслава голову на подушку и горько разрыдалась.
…Месяц спустя княжич Владимир вступил во врата Бржевновского монастыря. Первое время, облачённый в перетянутую грубой верёвкой сутану, служил он привратником, позже – каноником в монастырском соборе. И недалёк был тот день, когда наденет он на свои плечи епископскую мантию.