Олег Яковлев – Повесть о Предславе (страница 59)
Ниже по стенам в мусийном разноцветье располагались четыре великих архангела – Михаил, Гавриил, Рафаил и Уриил, – а под ними выступали из полумрака фигуры двенадцати апостолов.
Всё было красочно, нарядно, дух захватывало от этой неземной красы, не верилось, что создана она грешными человеческими дланями.
«Велики и славны дела Твои, Господи!» – сами собой шептали губы Предславы. Такого храма не видела она ни разу в своей жизни.
Стоящий рядом с ней со свечкой в руке пятилетний Владимир запомнит этот собор на всю жизнь, и, как знать, может, как раз эта неземная красота и подвигнет его в грядущем на служение Господу.
Когда гости вышли из собора, у них кружилась голова, было ощущение нереальности увиденного. Для того, чтобы выразить свои чувства, не хватало слов.
После дневной трапезы Предслава, на сей раз в возке, отправилась к высокому заснеженному берегу Днепра. Проехав Берестово – место, в котором умер её отец, королева велела возничему остановиться.
Мягко ступая ногами в тимовых сапожках по снегу, она спустилась вниз, к ещё не скованному льдом могучему Днепру. Вспомнилось, как где-то здесь они вместе с Позвиздом и Златогоркой увидели печенегов. Лёгкая улыбка тронула уста.
Какой-то человек в монашеской рясе, с узкой козлиной бородкой, сильно хромая и опираясь на деревянный посох, поднимался от реки ей навстречу. Вот он, тяжело дыша, остановился перед ней, взглянул исподлобья, отбросил назад чёрный куколь.
– Не признала меня, княжна? – Голос был тонок и незнаком.
Предслава смотрела в высохшее измождённое лицо, всё испещрённое морщинами, на тёмные волосы, в которых проблескивала седина, на чёрные усталые глаза. Она, несомненно, встречала этого человека, но где и когда?
– Вижу, трудно меня признать. Много выпало мне в жизни лиха. Пред тобой Моисей Угрин. Помнишь, светлая госпожа, как укрывала ты меня в тереме своём от Святополковых псов в платье женском?
– Моисей! – Предслава вскрикнула. – Да как же… Как ты тут… Что ж с тобой сотворилось?! Какая беда злая в старца тя обратила?!
– Долго рассказывать, госпожа. Да беда, яко и твоя, – полон ляшский. Тебе Господь помог, избежала ты темниц сырых и ярма тяжкого, мне же послал Бог испытание. Увезли меня с иными пленниками в Польшу, в Гнезно, бросили в оковах в поруб. Томился я тамо цельных пять лет. Молод был в ту пору, силён и на лицо красен. Вот и узрела меня одна полька знатная. Муж у её в походе на Русь погиб, вдовою осталась. Молода и чермна была сия полька. Верно, по нраву ей телесная красота моя пришлась, выкупила она меня у Болеслава, поселила в доме своём. И всяко стала ко блуду меня склонять. И ласками, и угрозами. Но измыслил я твёрдо уже в ту пору иноческий чин принять. Отвергал все домогательства её. Она уж и Болеславу самому на меня жаловалась. Тут как-то раз явился ко мне чернец один, умолил я его, чтоб постриг меня в монахи. Створили тако, а жёнка сия узнала про то, разгневалась и велела кажен день Божий палками меня бить. А потом и вовсе всякий стыд и разум потеряла. Оскопить меня приказала. Ни жив ни мёртв лежал я добрый месяц после сего на соломе в темнице, еле-еле выжил, чуть было Богу душу не отдал. Кровью истёк. С той поры токмо с посохом и хожу. А жёнка та, как проведал я опосля, подговорила Болеслава всех черноризцев из Польши выгнать. Да токмо Господь ить всё сверху видит. – Моисей поднял вверх скрюченный жёлтый перст. – Помер Болеслав, и пошла по земле ляхов смута. Мятеж поднялся, многих панов избил народ. В том числе и полька сия погибла. Ворвались в дом её восставшие, камнями забили насмерть. Меня же выволокли из поруба на свет и отпустили на все четыре стороны. Вот тако и воротился я в Киев. Живу вот тут, над Днепром, в пещерке. Сам её выкопал. Мало-помалу отошёл от ран тяжких, в трудах да молитвах время провожу. И, княжна, не ведаю, поверишь ли, но счастлив я. Вкушаю днями один хлеб ржаной, а по субботам да воскресеньям – сочиво[240]. Не один я – обитель здесь, в пещерах, ныне создана.
Предслава не выдержала и прошептала:
– Да проклят пускай будет Болеслав и иже с ним!
– Негоже тако, госпожа! – Моисей внезапно встрепенулся. – О прощении их молю я Всевышнего. Сам же давно простил всех мучителей своих. Так должен, мыслю, добрый христианин поступать.
Предслава, смутившись, потупила взор.
– Может, брате Моисей, помочь тебе чем? – предложила она. – Серебро имею. Вклад в монастырь ваш внесу.
– Не надоть нам ничего, добрая госпожа. Рад, что вижу тебя, молодую, цветущую. Вон, верно, и чадо твоё. – Угрин указал на Владимира, который, облачённый в тулупчик изумрудного цвета, пробирался, проваливаясь ногами в снег, к матери.
– Ещё вот что скажу. Брат мой, Ефрем, ныне в Новом Торжке – место такое под Новгородом. Искал он на том месте, на Альте-реке, где твой брат Борис и мой брат Георгий пали под мечами убивцев алчных, тело Георгиево. Но лишь главу его обрёл. Увёз её с собою на Тверцу-рецу да захоронил. И поставил рядом странноприимный дом. Тамо топерича и обретается, странников, калик перехожих привечает, кормит да поит.
– Георгий! – тихо выдохнула Предслава.
Вспомнился ей тёплый вечер в саду под липами, внезапно вспыхнувшее яркое чувство, слова Георгия, их прощание, и слёзы сами собой покатились из её глаз.
«Сребром одарю обитель сию», – решила она твёрдо и наскоро распрощалась с Моисеем.
Опять столкнулась она с прошлым, с тягостными воспоминаниями, хотя ничто в нынешнем Киеве не походило на прежнюю жизнь – и крепостные стены, и дома, и храмы были здесь новыми, чужими. Вообще, город стал краше, нарядней, светлей, но это был не её, Предславин, Киев – слишком многое здесь изменилось со времени её отрочества и юности. Но всё же нет-нет да и проскользнёт что-то былое, ушедшее, возникнут перед очами люди, которых она когда-то знала, и тогда нахлынут в сердце добрые и злые воспоминания.
Вот и в этот день – сначала была встреча с Моисеем Угрином, а немногим позже, когда воротилась Предслава на княжеское подворье, выскочила ей навстречу из крытого бычьими шкурами возка полная рослая жёнка в беличьей шубе. Бросилась на шею со слезами и смехом, облапила пухлыми ручищами, стойно медведица. Королева узнала Хвостовну.
– Рада тебя зреть, – сказала Предслава, с трудом вырываясь из её крепких объятий. – Слыхала, живёшь хорошо, муж у тебя – ближний Ярославов боярин.
Хвостовна улыбалась, кивала головой. Вслед за ней из возка повыскакивали гурьбой чада мал мала меньше. Все они были одеты как боярчата, в зипунчики и шапки на меху.
– Все – мои, – похвасталась Любава. – Пятеро. Ещё двое малых в терему остались.
Дети окружили её шумной ватагой, весело галдели, хватались ручонками за края материной шубы, Хвостовна отгоняла их, беззлобно ругаясь:
– Кыш, оглашенные! Не дадут с подругою поболтать!
«Тож мне, подруга выискалась!» – Предслава презрительно хмыкнула.
Она провела Хвостовну и её отпрысков в свой покой, держалась спокойно, ровно, рассказывала о себе. Но близости, на которую, по всей видимости, надеялась боярыня, не получилось. Глядя в рыхлое, курносое, густо покрытое белилами лицо заматеревшей дочери Волчьего Хвоста, Предслава живо вспоминала, как стелилась она перед Святополком, как уговаривала её выйти за Болеслава Польского, и проникалась к этой толстой разодетой жёнке скрытым презрением. Лишь из вежливости принимала она Хвостовну у себя.
Королева вздохнула с облегчением, когда Любава наконец оставила её в покое и поспешила к себе домой.
…С Киевом надо было прощаться. Не хотелось Предславе задерживаться здесь, в этом ставшем чужим стольном городе Руси. Дела звали её в Чехию. Напоследок королева вместе с двумя сёстрами – Мстиславой, которая тоже приехала с ней из Луцка, и самой младшей пятнадцатилетней Доброгневой, – направила стопы на заборол крепостной стены, в то место, откуда был хорошо виден могучий Днепр (Славутич).
Втроём они стояли на круче на ветру, вглядывались в необозримые лесные просторы за гладью реки, держали друг дружку за руки, любовались грозным вспенённым Днепром, который гневно бросал на берег белые барашки волн. Видно, чуял, что скоро оденет его ледяной панцирь и уснёт, онемеет он до будущей весны, чтобы потом проснуться и с яростным грохотом напомнить всем о богатырском своём нраве.
– Всего девять нас было, дочерей у князя Владимира, – вспоминала Предслава. – Иных уж и в живых нету. Прямислава вон померла на чужбине, троих деток народив угорскому князю Ласло Плешивому. Жаль её, красивая была. И весёлая такая. Анастасия – та тоже в Угрию попала. Другие – за мужей отцовых отданы были. Которые старше, дак тех я и не ведала вовсе. Всех нас судьба разбросала. Я – в Праге, ты, Мстислава, в Луцке, постриг приняла. Скоро и тебе, Доброгнева, жениха подыщут. Брат Ярослав на то намекал.
Мария-Доброгнева, небольшого роста, полненькая отроковица, с серьёзным видом хмурила чело. Видно, Предслава права. Недалёк день, когда и она разделит участь старших своих сестёр.
Тонким голосом Предслава затянула грустную песнь. Сёстры подхватили её, и поплыли над кручей, над вечерним Киевом чарующие звуки старинного девичьего плача о несчастливой земной судьбе, о жизни, лишённой высокой, светлой и чистой любви и наполненной мелкими суетными заботами.