Олег Яковлев – Повесть о Предславе (страница 54)

Володарь поднялся на нетвёрдых ногах, стиснул кулак и, не выдержав, спьяну врезал ему по наглой роже. Немец упал навзничь, но двое других тотчас подскочили к Володарю и так накостыляли ему, что рухнул он без чувств, весь в крови и блевотине.

Очнулся рано поутру. Болела голова, дышать было больно, видно, сломали ему швабы пару рёбер. Ещё и тошнило после давешнего. Глянул Володарь в медное зеркало, узрел худое вытянутое лицо с синяком под глазом. Седина пробивалась в бороде, в усах, поредели со лба когда-то буйно вьющиеся волосы.

«Стар становлюсь. Пятьдесят лет без малого», – подумал со вздохом.

И жаль стало себя, жаль до жути! Ничего не достиг, ничего не добился он, сидит здесь, яко в тюрьме, только и осталось, что вспоминать прошлое. А что в прошлом-то? Одни рати да переветы, убийства да ковы! Жил у печенегов, служил Болеславу Польскому, бежал, воевал в Моравии!

Заскрипел Володарь зубами, повалился обратно на постель, закрыл глаза. Услышал вдруг возле двери молодой женский голос:

– И за что вы его так? Человек всё ж таки! Мало ли чего там натворил.

Страж-немец недовольно буркнул что-то в ответ.

Жёнка в распашном саяне с серебряными пуговицами, в лёгком, затканном крестами синем повое на голове, лет тридцати, невысокая и тоненькая, словно осинка, положила ему на разгорячённое чело влажный рушник.

Володарь со смешанным чувством недоумения и любопытства уставился на молодицу.

– Кто ты? – вопросил глухо, сам не зная, зачем.

– Прислана к тебе, пан. Холопка княжеская, из Старо-Места. Служить тебе буду, бельё стирать да горницу мести. Так пан Штернберг велел.

– Добрая ты, – вздохнул Володарь.

– Жалко мне тя. Не ведаю, чего такого худого содеял и за какие грехи сидишь здесь взаперти под стражею, а жалко.

Володарь приподнялся на локтях, пристальнее посмотрел на женщину. Вроде жёнка как жёнка, на лицо не сказать чтоб красна. Рот большой, губы пухлые, нос великоват и вздёрнут, глаза серые и очень светлые, такого же почти цвета волосы ниспадают прядкой из-под повоя, брови густые и лохматые.

– У тебя, верно, муж, дети? – спросил Володарь, супясь.

– Был муж, да помер. Лихорадка скрутила зимою. Чад было трое, дак двое малыми померли. Один остался, на конюшню здесь в замке определён. Десять годов. У конюха в подручных служит, денники чистит.

– А звать тебя как?

– Зовусь Боженой.

– Стало быть, одна ты, Божена. Верно, и в холопки пошла, как мужа схоронила?

– Да, так и есть. Муж мой седляком[232] был, а одной куда мне! Без мужика дом, хозяйство не поднять. Холопкой – оно и легче. При панском доме и еда, и питьё завсегда будут. Опять же, ежели ляхи али другие какие вороги нападут, ратники под защиту возьмут. Вот и подалась в холопки.

– А меня, Божена, Володарем кличут. Сам с Волыни я родом, из Червена града. Воеводой был, да напакостил князю со княгиней. Вот и сижу здесь. А всё гордыня! Верно в Библии-то сказано. Захотел сесть повыше, вот и получил.

– Ох, жалко мне тебя, пан! – завздыхала Божена. – Гляжу, пьёшь ты излиха. Всё, видать, никак не успокоишься, не смиришься. А ты прежнее-то позабудь. Живи себе, пущай и под стражей, книжки тамо читай.

– Одинок я, Божена. Вижу, и ты одинока такожде. Дак, может…

– Что, на ночку прийти к тебе, утешить? – Пухлые уста жёнки расплылись в широкой улыбке. – Что ж, пан. То я завсегда.

Она внезапно задорно хихикнула.

– Ты токмо не пей, пан. А то, сам ведаешь…

Женщина снова засмеялась, и Володарь, глядя на её молодое, исполненное свежести и веселья лицо, невольно улыбнулся.

Настроение его после разговора с Боженой заметно улучшилось. Он долго ходил по заборолу, и уже не казались постылыми, надоевшими до чёртиков ни ров с мутной водой, ни частокол на валу, ни луг с пасущимися коровами.

Володарь давно не имел женщин. Когда-то, в молодости, был влюблён в дочь одного богатого купца, но тут на родной Червен нагрянули дружины князя Владимира, и попал он, ещё совсем отрок, в плен. Его выучили, поселили в княжеском доме, а купеческая дочь, потерявшая во время штурма Червена обоих родителей, пошла по рукам женолюбивых дружинников. Она опустилась, стала гулящей девкой, отиралась в пригородной корчме и потеряла для Володаря всякую привлекательность.

Позже, в степи печенеги приводили к нему молодых невольниц, Володарь удовлетворял с ними плоть и после равнодушно раздавал своим соратникам. Ни одна из них не взволновала его душу.

А потом была служба Болеславу, были иные женщины – немки, славянки, ятвяжки и была она – юная княжна с пронзительными серо-голубыми очами, ненавидящая его, неприступная и прекрасная. Он и ненавидел, и любил её одновременно, он скрежетал от злости зубами и восхищался её умом и красотой. С годами Володарь понял, что без неё, без Предславы, без её очей жизнь его многого лишится. Не потому ли предался он пьянству, что потерял надежду хоть когда-нибудь её увидеть? Да, конечно, было стремление к власти, к славе, порой думы о своём восхождении, о княжеском троне заслоняли все иные чувства, но она, в прошлом русская княжна, а ныне богемская княгиня, всегда жила где-то в его подсознании, о ней он мечтал холодными одинокими ночами, с ней, положа руку на сердце, мечтал разделить власть. Понимал, что это невозможно, но всё одно предавался безумным мыслям. Нельзя ведь запретить человеку мечтать. Когда же всё в его жизни рухнуло, наступило ощущение унылой безнадёжности. Но жизнь не кончилась, жизнь продолжается – это Володарь понял после встречи и разговора с Боженой. Казалось, именно она, такая женщина, которая могла утешить, успокоить, унять душевную и телесную боль, и нужна была ему теперь.

…Она пришла вечером стелить ему постель, всё с той же милой широкой улыбкой взбила подушку, а затем, когда стражи удалились из покоя, быстро скинула сорочку и юркнула под одеяло, обхватив Володаря руками за бёдра. Она была горяча, страстна, яростна, она тискала его закисшие от безделья мышцы, возбуждала, жаждала, требовала от него любви. И Володарь охотно подчинялся её желанию, ощущая в душе и теле подъём и отодвигая, отметая прочь горести и печали свои. Наступил конец страхам и тяжким воспоминаниям. Новая жизнь начиналась для сына червенского старейшины.

Глава 62

Предслава сама не ведала, что заставило её посетить это место, о котором раньше столь часто слышала. Или то говорливая пухленькая Малгожата наболтала ей про дыру в земле, про пропасть безмерную, откуда начинается дорога в царство мёртвых, в Навь древних славянских сказаний?

Пропасть сия, как узнала Предслава, находилась на полпути между двумя главными моравскими городами – Оломоуцем и Брно. Как раз было ей по пути, ездила она в окружении свиты и под охраной рыжеусых швабов по недавно отобранной у ляхов области, показывалась народу, раздавала людям на городских площадях мелкие гроши, учиняла пиры с овощами и рыбой. Так же когда-то давно, в пору её детства, поступал покойный родитель. Помнила Предслава шумные пиры на киевском княжьем дворе, но помнила и другое – заботу имел князь Владимир о простых людях. Знал, когда и чем кого угостить, зорко приглядывал за боярами, приближал к себе выходцев из простонародья, ставил их на должности, возводил в сотские, тысяцкие, воеводы. Предславе казалось, что Рыжий, в отличие от отца, о народе своём вовсе не думает, дни он проводил в молитвах, а меж тем власть в земле чехов всё крепче брал в свои руки его племянник Бржетислав, сын Удальрика. За него стояли молодые паны и шляхтичи, в нём видели чехи и моравы человека, способного вернуть стране былое величие времён Болеслава Грозного. Бржетислав обещал ворваться в Польшу и сровнять с землёй Краков – город, в котором столь много лет томился в заключении нынешний чешский владетель и где, по насмешке судьбы, она, Предслава, надела на его перст золотое обручальное кольцо.

…Кони медленно, осторожно ступая, шли по Моравскому Красу[233]. Копыта гулко ударяли по камням. Вокруг были голые скалы с вкраплениями леса, местами они перемежались с руслами узеньких речушек. С холма на холм, с вершины на вершину двигалась плотная цепочка всадников и всадниц. Предслава, в корзне голубого цвета с серебряной застёжкой-фибулой у плеча, надетом поверх багряного платья, перетянутого тканым поясом с широкой пряжкой, в сафьяновых сапогах с боднями, в княжеской шапочке с парчовым, затканным крестами верхом, держалась вслед за передовыми шляхтичами из свиты, которые показывали ей дорогу. Вот они выехали на голое безлесное место, удары копыт стали громче и как будто отдавались эхом где-то глубоко под землёй. Предславе стало как-то не по себе, подумалось с некоторым облегчением: хорошо, что не взяла с собой детей, хотя Конрад просился и сильно расстроился, узнав, что его оставляют в Брно вместе с маленьким братом и богомольным отцом.

Страшновато было путникам подъезжать к чёрному дьявольскому месту. Всю дорогу весело балагурившие за спиной у Предславы придворные словно по приказу затихли, лишь копыта скакунов по-прежнему гулко барабанили по твёрдому известняку. Княгинин соловый иноходец Хонта, как казалось, стучал меньше других. Вообще Предславе нравился этот фарь, такой спокойный и привязавшийся к своей хозяйке. Каждый раз, как появлялась княгиня в конюшне, встречал её Хонта довольным ржанием. А тут ещё давеча приключилась беда – померла от старости белоснежная кобылица, на которой когда-то Предслава бежала из Кракова.