Олег Яковлев – Повесть о Предславе (страница 42)

– И сильно пили они?

– Три дня пировали. Айтонь, правда, пьёт мало, слава Богу. Николи не напивается. А вот бароны многие перепились.

– Как бы мне с ним потолковать. Устрой мне, сестричка, заутре встречу, прошу тебя! – взмолилась Предслава. – Чует сердце-вещун: лихое, недоброе дело Володарь измыслил.

Анастасия вскоре ушла, а Предслава, глядя на безмятежно спящего сына, которого уложили на кошмы заботливые холопки, долго плакала, молилась перед образами на походном ставнике и до утра не сомкнула очей. Душу её снедала тревога.

Глава 48

Князь Айтонь, владетель обширных земель в долине Мароша, слыл ярым приверженцем старины. Он чтил духа предков – сказочную птицу Турул, носил на шее вместо креста бронзовый амулет, верил в Истена – всемогущего бога грома и молнии, которому в старину мадьяры приносили жертвы и в честь которого воздвигали деревянные статуи. И ещё поклонялся Айтонь доблести и славе предков, которую мечтал возродить. Были времена, когда вихрем по Европе носилась лихая мадьярская конница, когда превыше всего ценился добрый удар саблей или меткий выстрел из лука, а лучшим другом любого угра был хороший конь. Болгария, Моравия, Греция, Германия – все эти земли трепетали от ужаса, когда смерчем мчалась по ним стремительная, как ветер, кочевая орда. Были сечи, жаркие и яростные, были спалённые города и сёла, было богатство, взятое с бою и потому особенно ценимое. Айтонь гордился, что происходил из княжеского рода Арпадов, его предок Альмуш когда-то объединил разрозненные племена мадьяр и привёл их в гористую Трансильванию и в благословенные долины Паннонии[214]. Они, мадьяры, в те времена полагались только сами на себя и, окружённые враждебными народами и племенами, бились и одерживали победы. Сто лет держались в степях и долинах старые обычаи, люди поклонялись Истену и Матери Счастья и верили старой легенде об Орлином Древе, на ветвях которого живёт Сел-аня – мать ветра. Дорогу к Орлиному Древу способен отыскать лишь шаман – талтош.

Но пришли, увы, новые времена. Окончилась бешеная скачка, многие мадьяры предпочли растить пшеницу и просо, нежели умирать в боях на чужбине. Схлынула, как речная волна, отошла в прошлое пора кочевых набегов, обустраивали мадьяры отвоёванную землю на равнинах Дуная и Тисы, а власть княжеская заботилась не о том, куда бы пойти в набег, а об охране собственных границ.

Своего племянника Вайка, равно как и его покойного отца Гезу, Айтонь, с одной стороны, и понимал – хотели они упрочить свою власть в стране, вот и опирались на помощь и поддержку наёмников-иноземцев. Но зачем при этом наводнили они страну латинскими патерами, гнусное бормотание которых казалось Айтоню попросту богомерзким кощунством? Вайк и сам стал христианином, отвергнув обычаи предков. Он воздел на чело золотую корону и даже имя своё предал забвению, превратившись в Иштвана. Попраны были обычаи старины, некогда страшный для всех соседей каганат стал обычным королевством, навроде Богемии, Арагона или Лотарингии. Менялась на глазах жизнь угров, вот уже и сын Айтоня не просто принял крещение, но пожелал постричься в монахи. Для таких, как Варфоломей, блеск сабель, победное «Батран! Элере!»[215] и горький аромат полыни – пустой звук. Лишь в молитвах обретают они смысл своей жизни. Этого Айтонь не принимал и не понимал.

Когда же выступил он против этих ненавистных и непонятных новых порядков, то был наголову разбит ишпаном Чанадом и вынужден был, скрепя сердце, поклониться Вайку и позволить епископу Бруно облить себя водой, пройдя тем самым обряд крещения. Даже имя получил новое – Эндре в честь какого-то там апостола, которого язычники-римляне распяли на косом кресте без малого тысячу лет назад.

Хорошо, хоть земли у него не отнял Вайк, только на трансильванскую соль наложил свою тяжёлую руку. И с тем вынужден был Айтонь смириться. Как старый волк с пожелтевшей свалявшейся шерстью, косил он недобрым взором на молодых своих сородичей, не понимая и не желая понять их увлечений и занятий.

А тут ещё этот Варфоломей со своими книгами. Ну, прочитал их Айтонь, и что с того? Ну, умеет он тоже говорить по-латыни, княжеского отпрыска обучили в молодости этому языку хитрых словес монахи, может прочесть наизусть цитату из Библии. Но он был и останется угром, выросшим среди степных просторов, с детства впитавшим в себя радость бешеной конной скачки! Его сын перестал быть угром, он превратился в жалкого монашка в сутане и с тонзурой на голове. Нет, никогда Айтоню не понять нового поколения!

…В тот вечер они допоздна сидели вдвоём с Варфоломеем в походном шатре. Сын вкушал только хлеб и воду, Айтонь смотрел с сожалением на его бледное, изнурённое постами лицо, вздыхал обречённо, качал головой, говорил:

– Тебя, сынок, бабы испортили. Мать твоя покойная тоже была такой же – набожной и слезливой. Вот и вскормила тебя в своей вере, и напитала, как молоком, своими мыслями. Всё здесь просто. Нас, мадьяр, было мало, мы хватали во время дальних походов смазливых немок, болгарок, гречанок, они рожали детей, которых и воспитывали в ненависти к нам, насильникам, грабителям и погубителям. Поэтому дети стали презирать и смеяться над обычаями и верой своих отцов. Женское влияние нельзя было недооценивать. У покойного князя Гезы первая жена была гречанка, и он стал склоняться к вере ромеев. Вторая жена его была немка, и под её мерзкий шепоток Геза едва сам немцем не стал. Не успел, умер, завещав престол своему сыну Вайку. Уже одно это нарушило обычаи предков, по которым на щите поднимали старшего в роду. Вайк же лишь довершил начатое дело. Сам принял из Рима корону и крест, а затем заставил всех мадьяр принять веру Христа. Может, он в чём-то и прав, но мне этого не понять. Окружил себя одними тараторящими итальянцами и рычащими немцами, которые заполонили весь двор. Мне, потомку Арпада, уже не находится места среди его ближних советников! Мне, который воевал за него под Нитрой и ходил в поход на Киев! Посмотри, сын. Видишь, вот у меня шрам возле виска. Это вражеская стрела едва не оборвала мою жизнь в долине Грона. А моё плечо до сих пор ноет холодными ночами, и тогда я вспоминаю битву с немцами. С Гезой мы скакали тогда рядом и вместе крошили баварскую сволочь! А теперь Вайк набрал себе в войско рыжих швабов, начал раздавать им плодородные земли в Трансильвании, присвоил многим из них титулы баронов.

– Отец, я вижу, тебе не даёт покоя прошлое. Как ты не можешь понять, что минуло время кровавых битв и набегов! – Варфоломей поднял вверх длани. – Посмотри же вокруг! Увидишь солнце над нашей благословенной страной, увидишь храмы, посвящённые Истинному Творцу, увидишь, как счастливы те люди, удел которых – мирный труд! Довольно я наслушался ваших языческих бредней! Моя мать была права, воспитывая меня в вере Христа! Посмотри, взгляни по сторонам, отче! Всюду: и у болгар, и у сербов, и в Богемии, и в Польше – верх взяли христиане! Почему? Да потому, что твои старые боги – они жестоки, развратны, они имеют те же пороки, что и смертные люди! Тогда как Бог христиан – превыше земного, превыше всего сущего, Он всеблаг и всемилостив! И мечта каждого доброго человека – приблизиться к Богу, уйти от греха, от ненависти и обрести любовь к Нему через любовь к своим ближним.

Варфоломей говорил вдохновенно, с пылом, отец слушал его со вниманием, макая вислые усы в чашу с олом.

Как только сын замолчал, он сказал:

– Ты во многом прав. Но знай: то, что хорошо для одного народа, может быть плохо для другого. И мне неведомо, добром или злом станет для мадьяр крещение. Ты пойми: мы – не немцы и не славяне. У нас иной уклад жизни, иные обычаи. И выходит, мы должны отказаться от всего того, что сложилось веками?

– Нет, отец, откажемся мы только от худых дел.

– И какие же дела мы должны считать худыми? Те, когда мы несли знамя наших побед через весь мир?! Когда отбивались, изнемогая, от врагов, бросающихся на нас, как волки, со всех сторон?! Когда усилиями всего народа сохранили себя?!

– Во всех прежних деяниях нашего народа переплетены добро и зло. Не так просто обрести здесь зерно истины. А Христос дал нам путь, которым следует идти. И только Бог должен быть нам примером, только деяния святых должны стать мерилом совести!

– Далеко зашёл наш с тобой спор, сын, – промолвил Айтонь. – Я никогда не привыкну к вашему Христу, хоть и принял крещение. Вайк понудил меня к тому.

– Я вижу, отец, ты живёшь неплохо, у тебя крепкий замок, молодая красивая жена, а твои пашни обильны тучными хлебами. Неужели ты всё ещё мечтаешь о буйных набегах, о войнах, о кровопролитии?

– Нет, сын. Ничего этого мне уже не надо. Но я вижу, что мир вокруг меня меняется, и я не могу уразуметь: зачем? Мои слова – не брюзжанье старого воина. Я просто хочу понять вас, молодых.

– И что, ты понял, наконец?

– Не совсем. Я боюсь, как бы мы, мадьяры, под сенью Христа, Владыки, бесспорно, достойного, не потеряли сами себя.

Сын задумался. Ничего не ответил он, не сумел рассеять отцовы сомнения. Вскоре он ушёл к себе на молитву, а Айтонь, допив ол, завалился спать. Но не шёл сон к князю. Забросив за голову руки, смотрел он в темноту, слушал, как ночной ветер колышет войлок шатра. Верный слуга притащил пестель кизяка, разжёг огонь. Синеватое пламя осветило лицо Айтоня с неподвижным задумчивым взором.