Олег Яковлев – Повесть о Предславе (страница 41)

…Вдоль берегов полноводной Тисы простирались обширные, засеянные пшеницей, ячменём и рожью поля. Выращивали здесь также и просо, повсюду раскиданы были одетые в каменные стены замки. Вежливые ишпаны угощали высокую гостью пивом, вином, разноличными кушаньями. По вкусу пришёлся Предславе угорский гуляш – густо наперченный суп из баранины с клёцками. Хоть и горело огнём горло после встречи с красным перцем, а всё едино не отказывалась молодая княгиня от добавки.

Во время посещения одного из замков подошёл к ней бледный юноша в монашеской сутане с тонзурой[206] на голове.

– Я – Варфоломей, сын князя Айтоня, – представился он. – Дозволь сопроводить тебя в замок моего отца.

– Ты принял схиму[207], стал монахом? – Предслава удивлённо приподняла соболиные брови.

– Да, я выбрал для себя такой путь, – сухо ответил юноша.

…Возле устья Мароша берега Тисы стали более низкими, то и дело дорогу путникам преграждали топкие болота. Но Варфоломей, как выяснилось, знал здешние места намного лучше предоставленных отцом Бонифертием проводников и умело обходил опасные участки.

Марош оказался довольно широкой и многоводной рекой. Был он значительно больше Влтавы, но всё же никак не мог сравниться с Вислой или с Днепром.

Дорога вдоль русла реки пошла по пологим холмам, поросшим высокими травами и кустарником. Иногда проезжали они через небольшие лиственные леса и рощицы. Становилось жарко, и княгиня, оставив сына в возке на попечение холопки, пересела на коня – спокойного солового иноходца, к которому в последнее время сильно привязалась. Она поскакала вперёд и догнала брата Варфоломея, который восседал на муле буланой масти и подгонял его, ударяя по бокам босыми пятками.

– Скоро Арад, – коротко бросил он через плечо Предславе.

Видно, монах считал грехом заглядываться на красивую женщину в белом шёлковом, приятно обрисовывающем фигуру платье. Княгиня поняла это и невольно улыбнулась. Как бы там ни было, а льстило, что так она хороша собой. А тут ещё подрумянила щёчки, подвела брови и ресницы, накрасила порфиром уста. Да и оделась по-княжески. Лёгкий голубой плащ колыхался за плечами, пристёгнутый у плеча золотой фибулой, на тимовых сапогах сверкали серебряные бодни, с высокой кики спускались вниз височные кольца.

Ей всё никак не верилось, что она увидит сестру, с которой рассталась в польском плену и которую помнила маленькой пугливой девочкой.

«Какая же она теперь, Настенька? Узнаю ли её?»

Предслава пыталась представить себе сестру нынешнюю, но не смогла и бросила это бесплодное занятие.

Расположенный на правом берегу Мароша, в излуке, Арад грозной громадой высился над плодородной долиной. Вокруг замка видны были большие шатры, возле которых ходили люди. Вот заметила Предслава огромного двугорбого верблюда, неподалёку от него пастух в войлочной шапке, с палкой в руке, сопровождаемый лохматым псом, перегонял пастись на зелёный луг отару тонкорунных овец. Ворота города были открыты, и из них навстречу княгине выехала вереница всадников на таких же, как у неё, соловых конях. Только один конь был белоснежный, статный, сидел на нём смуглый тонкостанный юноша в лёгкой хламиде из алой сирийской харерии[208], с длинными иссиня-чёрными волосами, перехваченными над челом золотистой прандией[209]. Первым к Предславе подъехал на соловой кобыле сам князь Айтонь. На нём был простой овчинный кинтарь[210] с серебряными и медными бляшками, под которым виднелась розового цвета сорочка с запанами. Голову мадьярского князя покрывала широкая мохнатая шапка меха степной лисицы, в левом ухе его болталась крупная серьга с зелёным самоцветом. На деснице он носил круглое серебряное кольцо, а на запястье – тоже серебряный витой браслет, украшенный, как и серьга, изумрудом. Айтонь был немолод, бороды он не носил, как и большинство угров, зато имел длинные и пышные вислые усы, все седые. Большие карие глаза мадьяра смотрели упрямо и твёрдо. На поясе у него висела кривая длинная сабля в ножнах, обшитых зелёным сафьяном. В орлином профиле Айтоня читалась надменность.

– Я рад видеть в своих владениях сестру своей жены. – Голос у Айтоня был резкий и твёрдый. По всему видно, привык он отдавать военные команды. Увидев Варфоломея, он недовольно скривил перерезанные шрамом уста и процедил сквозь зубы какое-то мадьярское ругательство.

Предславу окружили люди из свиты князя, помогли сойти с коня. А затем подбежал к ней тот самый разодетый в драгоценную хламиду юноша, и тут только внезапно уразумела Предслава, что это и есть её сестра Анастасия. Сверкнули из-под чуть припорошённой пушком верхней губы белоснежные ровные зубки, вспыхнули живыми огоньками большие красивые глаза цвета южной ночи, и вот уже Анастасия, обхватив Предславу руками с перстнями на каждом пальце и золотыми широкими браслетами на запястьях, крепко и пылко расцеловала её.

Сестра громко смеялась, радуясь встрече, Предслава отвечала ей улыбкой. Принесла сына, показала, Анастасия расцеловала и его, да так горячо, что бедный Конрад испугался и замочил порты. Холопки унесли малыша в большой, белый с золотом шатёр и тотчас переодели в сухое.

Позже в том же шатре был пир, Айтонь поднимал окованную серебром чашу за княгиню, за её супруга и сына, много говорил он о старых угорских обычаях, о запахе полыни и жизни в степях. Он мешал славянские и угорские слова, так что Предслава далеко не всё понимала из его долгих речей.

Только вечером ей наконец удалось поговорить с сестрой с глазу на глаз. Сидели они в другом шатре, поменьше, на кошмах, Предслава радовалась и удивлялась, видя, в какую красавицу превратилась вчерашняя маленькая девочка.

– Пятнадцатый год. Вот, вышла замуж, прошлым месяцем свадьбу сыграли. Нынче, как и ты, княгиней, госпожой владетельной стала, – говорила, смеясь, Анастасия.

Своей живостью и непосредственностью она напомнила Предславе усопшую Гражину.

– А красна ты, Настя! – призналась Предслава, внимательно вглядываясь в лицо сестры и замечая в нём много общего и с отцом, и с матерью Анастасии – ромейской царевной Анной.

– Вот видишь, Предслава, чёрные волосы мои – это от матери, княгини Анны. Смуглая кожа – от деда, императора Романа Второго[211]. А нос курносый, – она потёрла перстом свой хорошенький носик, – от другого деда, Святослава[212]. Каждый из предков подарил понемногу своё, и не худшее, как видно.

– Любит ли тебя Айтонь? – спросила Предслава.

– Я у него вторая жена. Говорят, мою предшественницу он едва терпел. Она была христианкой. Когда меня привезли в Арад из Польши, она была ещё жива. Айтонь был тогда язычником и хотел иметь сразу двух жён. Не позволил епископ Бонифертий.

– Знаю Бонифертия. Благочестивый муж.

– Жена Айтоня вскоре скончалась. Тогда я стала ждать совершеннолетия. Айтонь же всё обхаживал меня, видно, не терпелось ему взять меня на своё ложе. А потом война была, разгневался на Айтоня король Иштван. Ишпан Чанад разгромил языческое войско Айтоня и принудил его подчиниться королевской власти. Ссора же сия вышла из-за соли, кою добывают где-то в Трансильвании. Не хотел Айтонь, чтоб королевские наместники ту соль забирали, сам мыслил продавать её. Но пришлось уступить. Тогда же и крестился он. Нынче в Араде собор латинский возвели. Много чёрных мадьяр крестилось, но есть и такие, кои по сию пору идолам языческим молятся. Ну а мы после свадьбы в замке живём, окружил меня Айтонь заботою и вниманьем. Коня вот подарил белого. Добрый конь. Не на что мне жаловаться. Сама видишь: весела, жизни радуюсь. Как сон страшный, вспоминаю Болеслава и плен польский. А ты как, сестрёнка?

– Да тоже вроде покуда жаловаться грех.

Предслава долго и подробно стала рассказывать сестре о своей жизни в Праге, о Сазавском монастыре, о Фёдоре Ивещее, о нежданной встрече с Майей Златогоркой.

Анастасия сидела, подперев подбородок рукой, поглаживала нос, задумчиво кивала черноволосой головой. Когда же упомянула Предслава Володаря, внезапно встрепенулась.

– Он ведь недавно у нас в Араде был. Зимою. Цельных три дня пили с Айтонем пиво хмельное да вспоминали поход на Русь. А потом сказал Володарь, что едет в земли печенегов ратников набирать для князя Рыжего.

Слова сестры сильно встревожили Предславу, от благодушного настроения её вмиг не осталось и следа.

– Не иначе, худое он умыслил, – нахмурив чело, сказала она. – С мужем твоим должна я побеседовать. Печенегов нанять! Сии печенеги всю Богемию заполонят, а потом и его же на престол возведут. А я-то всё думала: куда ж это он пропал? Вот в чём хитрость! А князь Айтонь ничего тебе не говорил, сестрица?

– Да нет вроде. – Анастасия пожала плечами. – Я и не помыслила никакого лиха. Ну, думаю, пьют и пьют. Потом, правда, сказала ему: как на Буге Ярослава разбили, про то ты вспоминал, а как бежали из Киева, про то забыл! Видела б ты, как Айтонь злился и ругался. «Языкастая ты девчонка!» – так сказал. Ну, я в долгу не осталась. Тебе, говорю, пеньку старому, николи Русь не покорить. А Болеслав твой и вовсе головы не имеет, раз такое непутёвое дело затеял. Не токмо Русь, но и Моравию со Словакией потеряет он топерича. А уж сколько ратников вы в Киеве положили, не счесть. Тож, сыскал соузничка! Ну, поскрипел Айтонь зубами, а потом и говорит: Володарь, мол, сестру твою Предславу из плена спас. А я ему: не знаю, Айтонь, что Володаря к тому побудило, а только без своей выгоды ничего сей переметчик не деет. И вспомнила, как мамку мою в Вышгороде лях засёк. Ну, промолчал Айтонь, махнул рукой. Боле о Володаре и речи не было. Пропился он, проспался да убрался из Арада. На Днестр, говорит, еду, чрез Горбы[213]. С той поры о нём ни слуху ни духу.