Олег Яковлев – Повесть о Предславе (страница 38)
– Вот что, моя супруга. Отныне, чтобы охранять твой покой от всяких недобрых людей, решил я приставить к тебе одного человека. Это евнух Халкидоний, грек из города Фессалоники. Так мне будет спокойней, – внезапно объявил он неприятно изумлённой Предславе.
Княгиня затаила дыхание. Страшная мысль обожгла всё её существо.
«Ужель прознал о Матее? Но от кого? Кто-нибудь из дворовых девок или пани мог невзначай узреть, догадаться! Тогда Матее не поздоровится! Надо немедля упредить его, чтобы берёгся».
Вслух она промолвила с наигранным равнодушием:
– Не думаю, что евнух защитит меня, если нападут враги. А вот подслушивать, следить, доносить – такое он сумеет.
В словах княгини слышалось едва скрываемое презрение.
– Хорошо, я ещё подумаю. – Болеслав резко вскочил с лавки и, описав полукруг, поспешил к высоким дверям.
– Мне пора на мессу, дорогая супруга, – бросил он ей через плечо. – А крестины пройдут здесь, в Праге, в церкви Святого Вацлава. Так я хочу!
Он вышел, оставив в душе Предславы волнение и беспокойство. Надо было что-то делать, а что, она не знала. И не с кем было ей посоветоваться, не с кем поделиться мыслями и тревогами своими.
«Ну, к Матее гонца я отправлю с грамотой. Нынче же вечером. Объясню, что хочу заказать у мастера всякие безделушки – браслеты, кольца. По нраву, мол, его работа. А самой надо будет сразу после крестин съездить на Сазаву. Но кто же, кто мог наушничать и следить за мною? Боже, сколь была я неосторожна! Или мои тревоги напрасны, ничего не знает и ни о чём не догадывается Рыжий, а просто хочет приставить евнуха служить мне и сыну? Так делают и на Руси, и в других землях. Евнухи присматривают за женской частью дома и никого постороннего не допускают в неё, оберегая покой княжеских и императорских жён, сестёр и дочерей. Или всё-таки кто-то поселил в душе Рыжего недоверие?»
Молодая женщина терзалась сомнениями и нервно теребила пальцами маленькие разноцветные чётки.
Глава 44
Как и год назад, в сопровождении отца Прокопия взбиралась княгиня Предслава на вершину горы над Сазавой. Шла той же тропой, смотрела вверх, и радовалось сердце: стояла на месте голой проплешины нарядная маленькая церковка с крытым свинцом куполом-луковичкой и приземистой звонницей, на которой в ряд висели медные колокола разной величины. Окружала церковь невысокая оградка, медные врата же храма ярко светились под солнцем, словно то был негасимый огонь, некогда явившийся Моисею в ветвях купины.
Внутри храма была фресковая роспись. По правую руку от южной боковой двери находилась икона, изображающая Рождество Пресвятой Богородицы. Вот святая Анна в синем мафории молитвенно сложила руки, вот седовласый святой Иоаким, отец Пресвятой Девы Марии, устремляет взор ввысь, благословляя Господа за дарованную ему, старцу, радость – стать отцом. И сам младенец, укутанный в белые пелены, с ярким ореолом окрест головы, выпростав пухленькие ручки, будто тянется к умилённой матери.
Предслава прослезилась. Святой Иоаким чем-то напоминал ей покойного отца, а ребёнок – её собственного сына – младенца, только что прошедшего латинский обряд крещения. Жаль, но земные помыслы часто оказываются важнее возвышенного, человеческое становится необходимее Божественного. Хотя это так только кажется.
В храме теплились тонкие лампады, курился фимиам. Царил покой, неслышно двигались в полумраке тёмные фигуры служителей.
Помолившись, Предслава вернулась на двор, пошла вдоль ограды. Полюбовалась вратами и колокольней.
– Добрый мастер деял, Матея Хорват из Судет, – пояснил отец Прокопий.
Княгиня чуть заметно улыбнулась в ответ.
– А туда, матушка, не ходи, – остановил её игумен. – Тамо у нас… постник один, отшельник. – Он указал на вырытую в земле глубокую яму. – С зимы поселился тут, постриг принял, сказал, грехи, мол, замаливать буду. С той поры и живёт в пещерке, кою сам же и выкопал. Изредка токмо в храм ходит. Братия пищу ему из монастыря носит.
– Хочу побеседовать с отшельником сим. Можно ли? – спросила Предслава.
– Отчего ж? Токмо не ведаю, пустит ли. Я вначале сам с им побаю.
Отец Прокопий пошёл вперёд и приблизился к яме. О чём-то переговорив с её обитателем, он обернулся и сделал княгине знак подойти.
Вскоре Предслава оказалась в мрачном подземелье. Было сыро, промозгло, откуда-то сверху сыпалась земля. Лица отшельника она не видела, только заметила в самом тёмном углу коленопреклонённую фигуру в иноческом одеянии. Зажглась тонкая свеча.
– Рад, что посетила меня, светлая княгиня.
Голос показался знакомым.
– Боярин Фёдор Ивещей! – не выдержав, воскликнула Предслава.
– Был боярин, а нынче – инок Иона. Постами, молитвами слёзными да умерщвлением плоти искупить хощу грехи свои тяжкие. Свет белый более не мил мне. Всё, чего вкусить жаждал по корысти и жадности своей, к чему гордыня меня влекла – всё то пусто было! Сижу здесь, во мраке и холоде, и – счастлив! Да, счастлив, ибо к Господу ближе стал, ибо ко спасению путь открылся мне. О плоти, о грешном не имею отныне мыслей. Об одном токмо – о Боге помышляю, госпожа! Ждал тебя, надеялся: не пройдёшь мимо, заглянешь сюда, дашь слезу пролить, покаяться во гресех страшных!
Предслава невольно отодвинулась подальше от инока. Никак не ждала она узреть Ивещея в таком виде и в таком месте. А бывший боярин тем часом продолжал:
– То ить я, окаянный, Володаря тогда из поруба вытащил. Помнишь, после набега печенежьего?
Предслава молча кивнула.
– Отпустил, дружился с им, а после и его предавал, и князю Ярославу такожде изменил. Бегал от одной власти к другой, всё о земном, о плотском помышлял, о власти, о богатстве. Когда же прогнала ты меня, пса приблудного, в шею, понял, уразумел: не так жил, не тем! Духовною пищею бо не обременял себя. Спасибо тебе, матушка! Открыла очи! Топерича счастлив я, ничтожный червь, раб Божий Иона! Благослови тебя и сына твово Господь! Об одном молю: прости меня, Бога ради! Виновен пред тобою!
Он, шатаясь, подошёл к Предславе, рухнул на колени, распростёрся у её ног. Дрожал всем телом, рыдал, глухо всхлипывая.
– Господа моли о прощении! – холодно изрекла княгиня. – Я же прощаю тебя! Не держу зла! Да и не предо мною – пред иными людьми виновен ты, пред теми, кого обманывал, на кого наушничал, кого отодвигал от власти земной! Рада, что каешься искренне. Каждому бы так – силы духовные обрести, не испугаться хлада и мрака. Презирала тебя, боярин, что греха таить. А теперь вот – уважаю! И молить буду Всевышнего о душе твоей, в раскаянии пребывающей! Прощай же!
– Прощай, светлая княгиня! И на прощанье скажу тебе: Володаря бойся! Волчина он лютый, и в Бога он не верует! Помни о нём.
Ивещей отполз обратно в угол пещерки. Погасла тоненькая свечка. Во тьму непроглядную погрузилось иноческое жилище. Предслава поспешила подняться по дощатой лестнице наверх. Яркое солнце вышибло у неё из глаза слезу.
«Володаря бойся!» – стучало у неё в голове.
…Сгорбленная женщина с клюкой в руке стояла у врат монастыря. Смотрела вдаль, на вершину горы, на которой из зарослей пихты выглядывала свинцовая глава церкви Рождества Богородицы. Слезинка покатилась по перерезанной глубокими, изуродовавшими лицо шрамами щеке, утонула в складках чёрного плата, женщина недовольно утёрлась и, удобно усевшись на деревянную скамью, стала, отщипывая кусочки хлебной лепёшки, кормить голубей.
Звук шагов и голоса отвлекли убогую от этого занятия, снова подняла она взор подслеповатых, неожиданно полыхнувших яркой голубизной глаз и замерла, застыла в растерянности, не зная, стоит ли ей прекращать кормить божьих тварей.
Предслава сразу обратила на неё своё внимание и достала из кошеля на поясе пару грошей.
– Да пошлёт тебе Бог здоровья, светлая княгиня, – сказала нищенка.
Голос был у неё на удивление молодой. Предслава вздрогнула и остановилась. Хорошо знакомыми были и голос, и голубые глаза женщины.
– И тебе, странница, дай Бог удачи, – произнесла княгиня и вдруг узнала, вспомнила, вскрикнула даже от внезапного волнения и ужаса. – Майя?! Ты?!
– Узнала. – По устам нищенки проскользнула мимолётная улыбка. – Значит, помнишь лета прежние.
– Что ж ты, как ты тут? – Предслава, несмотря на протесты Майи, едва ли не силой ухватила её за локоть и повела на гостиный двор.
– Знакомица давняя, с киевских времён ещё, – пояснила она игумену и недоумевающим холопкам. – Давно не видались.
Они уединились в светлице, почти такой же, какая была у Предславы в Киеве. Княгиня стала расспрашивать, со скорбью взирая на то, как сильно искалечена подруга её детских лет.
– Рада, конечно, зреть тя, Майя. Но вижу, тяжко пришлось тебе, лиха, видать, хлебнула ты полной мерою. Сказывай же: что с тобою приключилось?
– Ох, Предслава, Предслава! – Майя затрясла головой в повойнике. – Коли б ты ведала?! Расстались мы с тобою, когда супротив ляхов шла я с Ярославовой дружиною на Волынь. Налетели на нас ляхи на Буге внезапу, всех почти и искрошили. На меня сразу пятеро шляхтичей наскочило. Все разодетые, в доспехах дощатых, гордые такие, с гербами на щитах. Ну, троих уложила я, а на остальных сил не хватило. Подъехал ещё лях какой-то сбоку, копьём в живот саданул. Его, правда, успела я мечом проткнуть. Потом упала, лежу. Гляжу, немецкая пехота идёт. Те прошли мимо, не заметили меня. Потом вижу, через Буг угорцы скачут, пять сотен конников отборных, с луками, со стрелами. Главный у них – князь Айтонь, язычник нечестивый. Остановились они возле меня, и говорит сей Айтонь своим: «Раненых всех на телеги подобрать, сложить. Повезём их с собой. Может, выкуп с кого содрать потом можно будет». С трудом поняла я, что он говорит. Угорской молви не разумею, а он два раза повторил, на своём языке и на нашем. Ну, думаю, нет, вороги, живой вам не дамся. И чую, смертушка ко мне подступает уже. Лежу, гляжу в небеси, вспоминаю молитвы, коим отец Ферапонт нас учил, да плачу, совестно стало, что худо учила их. Ну, тут узрели мя угорцы, решили, молодец какой богатый. Позвали Айтоня. Тот поглядел и говорит: «Умирает сей! Бросьте его тут!» Так и осталась я лежать на поле бранном, у опушки лесной. На счастье моё, нашёл меня и подобрал Фёдор Ивещей, боярин. Раны тяжкие промыл, перевязал, отвёз в село ближнее. Тамо и оставил. Помирала я, да бабка одна, знахарка, выходила. Правда, нога калечная тако и не зажила до конца, гноится, бывало. И разогнуться не могу, хожу скрюченная. Бабка баяла, позвонки мне переломало. На лице тож, вишь, шрамы сплошь. Не узнаёт никто почти. Цельный год лечилась я в том селе, у бабки жила. И научила меня сия ворожея грядущее угадывать. Баила, немногим сей дар даден, но я вот прилежной да способной к сему делу оказалась. Окромя того, травам разноличным да заговорам обучила меня старуха. Вот как оправилась, и пошла я по Руси да прочим землям, стала близ монастырей отираться да помогать калекам и страждущим. Хвалиться не стану, но многим помогла. Единожды в Луцке брата твоего Позвизда повстречала. Не узнал меня брат твой, не упомнил. Ныне княжит он в Луцке, отнял град свой у Святополка, а посадника его, Горясера, стрелой калёной убил. Вместях с Позвиздом – нурманы, одна крулева бывшая во главе у их, Астрида.