Олег Яковлев – Повесть о Предславе (страница 35)

Глава 39

Как ни крути, а не везло в жизни боярину Фёдору Ивещею. Опять прогадал он, приняв сторону князя Святополка. Не устоял князь на рати на берегу Альты-реки со своими соузными печенегами супротив новогородской дружины Ярослава. Жаркая была сеча, такая, каких, по словам летописца, не бывало доселе на Руси. Многажды сходились ратники в чистом поле, бились яростно, сил уже не было, так голыми руками хватали друг друга. Кровь лилась рекой. Боярина Фёдора, как понял, что бегут, поддаются натиску дружин Ярослава печенеги, обуяло ожесточение, вклинился он на скаку во вражеские ряды, рубил наотмашь со всей силы направо и налево, только и замечая, как отскакивают, рассыпаются перед ним ряды оробевших противников. Мстил всему белому свету Фёдор Ивещей за горькую неудачливость, за бесславие и безнадёжность устремлений своих. Вся жизнь проходила сквозь пальцы, как речной песок, не замедляя, не приостанавливая неистового и бесполезного бега.

Боярин и сам не ведал, как удалось ему прорваться, ускакать от погони. Кольчужный калантырь был весь покорёжен и измазан кровью, шелом рассечен, червлёный щит изломан, но на теле не отыскалось и царапины. Ушёл Ивещей с немногими людьми от Ярославовой погони, помчался через грязь и болота в Туров вслед за остатками Святополкова воинства. Сам князь внезапно ослаб, впал в какое-то безумие. Даже на коне ехать не мог, везли его на носилках, привязанных к лошадям. Лежал Святополк под беличьей накидкой, безумными, полными ужаса глазами взирал ввысь и время от времени, внезапно вскакивая, кричал:

– Скорей! Скорей бежим! Гонятся за нами!

Зубы его отбивали барабанную дробь. Жалок, ничтожен, противен был братоубийца. Предавал и предал он всех и вся. Даже печенеги и те в конце концов его бросили, уразумев, что проиграл князь борьбу за киевский стол. Да и места ему, окаянному, не находилось более на Русской земле. Среди оставшихся верными ему были в основном те, с кем повязала его безвинная братняя кровь: Торчин, который князя Глеба зарезал ножом, Ляшко и Путша – убийцы Бориса, да несколько туровских бояр.

В неистовой бешеной скачке, меняя на постоялых дворах лошадей, достигли беглецы Берестья. Здесь принял обезумевшего князя Болеславов наместник-кастелян. Долго сидел, раздумывал, не знал, как поступить ему с беглым Болеславовым зятем. Послал, в конце концов, грамоту в Гнезно, спрашивал, как быть. Ответ Болеслава был краток и твёрд: «Гони сего в шею! Дщери моей жизнь искалечил!» Известно было, что юная жена Святополка, совсем ещё девочка, насмотревшись в Киеве ужасов и убийств, укрылась от мира в одном из монастырей в Германии. Впрочем, лукавил польский властитель. Не дочь свою жалел он – жаль было потерять Киев, жаль ратников своих, погинувших во время похода.

…Снова ждала беглецов бешеная скачка, снова мнилась Святополку погоня, снова был путь через леса и болота. Один за другим начали покидать обезумевшего Святополка его спутники. Исчез Ляшко, Путша упал с лошади, расшиб колено, и Ивещей, не желая возиться с раненым, просто ткнул его мечом в грудь.

Меж тем начиналась зима, становилось холодно. Слуги Святополка продолжали убегать почти на каждом привале. Оглянешься – уже и того и другого нет рядом. Фёдора, что говорить, тоже посещали подобные мысли. Знал ведь, чуял: не княжить более Святополку ни на каком столе.

Уже и Польша осталась за спиною, они перевалили отроги Высоких Татр. Вокруг был снег, лёд и криволесье, через которое продирались, словно через пущу какую. Одного из княжеских слуг средь бела дня задрал медведь. Кончалась еда, истощались силы. С неким упрямством (всё едино пропадать!) не отставал Фёдор Ивещей от носилок с больным князем. Ночами они разжигали костры и швыряли горящие факелы в собиравшихся вокруг голодных волков.

Волки преследовали беглецов и когда спустились они с гор на равнину. Перед ними лежала Моравия, но и здесь – Ивещей знал – не будут им рады. Но они с безнадёжным упрямством мчали и мчали вперёд.

Так достигли Святополк и иже с ним безлюдного места близ границы Моравии и Австрии. Называли его Биорской пустыней, простирались здесь до самой Рабы глухие дремучие леса. Свернули путники на лесную тропу, да вскоре сбились с пути. А Святополк всё вскакивал на своём ложе, всё вопил душераздирающе:

– Вперёд! Скорей! Гонятся, гонятся за мной!

К вечеру добрались беглецы до берега крохотной речушки, уже покрытой первой хрупкой корочкой льда. Там разбили лагерь, на скорую руку разожгли костёр. Есть было нечего, пришлось зарезать очередную кобылу. Князь впал в беспамятство, бредил, болтал что-то невразумительное. На устах его проступила розоватая пена.

«Кончается!» – определил Ивещей.

Святополка ему было не жаль: в конце концов, получил своё братоубивец. Об ином печалился боярин Фёдор – потерял он, сын Блуда, всё, что имел. И власть, и хоромы киевские просторные, и сёла обильные. Погнался за журавлём в небе, да не удержал синицы в дланях.

Ночью опять выли вокруг лагеря голодные волки, было страшно, тяжко. Кутаясь в подбитый изнутри мехом кожух, безучастно слушал боярин Фёдор ночные шорохи. Рядом с ним коротал тревожную бессонную ночь Торчин.

На рассвете Фёдор обнаружил, что князь мёртв. Положили его в мёрзлую землю, закопали под елью, перекрестились скорбно.

«Вот как лихая судьба поворотила! Давно ль величался, давно ль всей Русью править хотел! А ныне – холмик с деревянным крестом – и ничего боле! И душа погублена преступленьями!» – думал Ивещей.

Торчин – тот мыслил об ином. Тотчас достал он из-под покрывала на носилках, на коих везли Святополка, ларец, открыл его и высыпал себе в суму звонкие сребреники. Много их было – ручьём потекло серебро.

– Ты чего деешь, головник! – прикрикнул на него Ивещей.

Торчин, злобно осклабившись, выхватил нож. Но не успел убийца Глеба метнуть в Фёдора своё оружие, опередил его опытный в ратном деле боярин, рубанул наискось булатным мечом что было силы. Обливаясь кровью, рухнул Торчин замертво прямо в гаснущий костёр. Рассыпалось серебро по сырой мёрзлой земле. Двое челядинов бросились было подбирать его, но грозно прикрикнул на них боярин Фёдор. Сам, опасливо озираясь, собрал сребреники, уложил в калиту, выдал каждому из слуг по монете. Сказал сурово:

– Ступайте, куда глаза глядят. И не поминайте николи, что здесь было.

Опустела лесная поляна. В одиночестве стоял Ивещей над скрюченным телом Торчина. Посмотрел с горечью на пасмурное, затянутое тучами небо. Решил, проверив ещё раз, надёжно ли прикреплена к поясу калита с серебром, возвращаться в Моравию.

«Не попасть бы токмо татям каким в лапы!» – размышлял, продираясь с мечом сквозь густые заросли.

Шёл всю ночь, боясь остановиться и замёрзнуть или сделаться добычей волков. Верного коня вёл в поводу.

Меча из дланей не выпускал, старался ободрить себя, щупая в кожаной калите сребреники. «Ничего, с этим добром проживу как ни то!» – думал, через силу улыбаясь.

На выходе из леса внезапно окружила Ивещея толпа всадников.

– Кто таков? Угр?! Лях?! – сыпались со всех сторон вопросы.

Подняв вверх длани, рухнул бессильно Ивещей на колени в снег. Вдруг потряс его кто-то за плечо. Увидел перед глазами боярин смуглое обветренное лицо Володаря, вздрогнул от неожиданности, вскочил на ноги, шарахнулся посторонь.

Крепкой мозолистой рукой, почерневшей от поводьев, ухватил его Володарь за грудки.

– Э, стой, боярин! Куда это ты бежать удумал?! Видно, повязаны мы с тобою вервью единою. Это надо ж! Куда б ни пошёл, всё с тобою встречаюсь! Вот что, садись-ка давай на конь. Поскачем в Прагу, ко князю Болеславу Рыжему. Ему теперь службу правлю. Да, а что у тя там на боку болтается? Никак, киса со сребром. Поделись, друг.

«Волк голодный тебе друг!» – ругнулся в мыслях Ивещей, но всё же с готовностью развязал калиту.

– О! Святополк на столе, а се его сребро! – воскликнул Володарь. – И гляди, портрет с князем схож! И скипетр в деснице! Добрая нынче у меня добыча!

Он злобно усмехался и хлопал боярина по плечу.

По холодной, обильно поливаемой дождями дороге отправился боярин Фёдор Ивещей в неведомую Прагу.

Глава 40

Сразу две грамоты лежали перед Предславой, молодая княгиня раз за разом перечитывала их и то хмурилась, то улыбалась. Первая пришла из Киева, от брата Ярослава. Писал Ярослав: «Рад за тебя, сестрица. Добре ты устроилась. Мне вот тоже Бог помог, осилили мои новгородцы окаянного Святополка. Сын у нас с княгиней Ингигердой народился, нарекли Владимиром. Собор Софии ныне отстраиваю, новый, из камня и плинфы, ромейские зодчие возводят. Украсит он Киев паче церкви Десятинной. Тринадцать глав будет у собора, а ещё вдоль стен открытые галереи сделаем, с колоннами. Сестра наша Мстислава жива-здорова, во Владимире в монастыре Успения постриг приняла. Другая сестра, Доброгнева-Мария, тоже здравствует. Учитель твой Ферапонт такожде жив, привет тебе шлёт и пастырское благословение. Равно как и митрополит Иоанн. Минуло, Бог даст, на Руси лихолетье, печенеги отбиты, ляхи изгнаны. В силу входит Русь, как при дедах и пращурах наших было. А вот мамка твоя, Алёна, померла. Был на похоронах её, много люду плакало. Помнят доброту и ласку мамки твоей. Хорошая, светлая была женщина, участлива к больным и немощным. Мне, грешному, не раз ногу хворую мазями разноличными лечила. Жаль, не довелось тебе с нею проститься…»