Олег Яковлев – Повесть о Предславе (страница 33)

О последних событиях Предслава ничего не знала, но не подала виду, лишь подумала о том, сколь же, верно, тесные отношения поддерживает Сазавский монастырь с Русью. За Ярослава она порадовалась, даже улыбнулась одними уголками губ, но речь продолжила об ином:

– Положены были братья мои в гробы в Вышгороде, в церкви Святого Василия. Борис, коего на той же Альте-реке убили Святополковы прихвостни, в деревянном гробу возлежит. Глеб же, которого некий повар Торчин под Смоленском на Смядыни зарезал из страха пред теми же Святополковыми злодеями, – в раке каменной. А ранее несколько лет пролежало тело его меж колодами в лесу и тлением не тронуто даже было. Чудо, по-иному и не скажешь. А когда один варяг пьяный опёрся было о гроб Борисов, дак словно молния ударила его – вмиг рука и нога у святотатца отнялись. После же возле гробов с телами братьев моих прозревали слепцы и исцелялись калеки. Видно, знак Божий на Борисе и Глебе. Послали уже к патриарху в Царьград, дабы причислены были они к лику святых. Мученический венец приняли они. Вот бы и здесь не мешало память их почтить. Я, княгиня Предслава-София, прошу тебя в молитвах поминать их, яко невинно убиенных, за веру истинную православную пострадавших. Ещё отрок был один, Георгий Угрин. Мог уйти, но верен остался князю Борису и предпочёл смерть обрести под мечами убийц, защищая в страшную ту ночь князя своего. И его тоже поминать не забывайте. Храбрый был отрок.

– Пренепременно, матушка княгинюшка! Как не помянуть таких страстотерпцев! Всё по твоему наказу содеем. – Отец Прокопий с низким поклоном принял мешочек с серебром из рук Предславы.

«Не льстив ли излиха? – подумала, хмуря чело, княгиня. – Может статься, и так».

– Вижу со скорбью, что в иных церквах служат мессы[189] латинские, – сказала она. – Редко где слышу сладкогласное пение ромейское, в Праге в костёлах творят богослужение одни немцы, и паству причащают они опресноками[190].

Игумен снова вздохнул.

– Что делать, добрая госпожа? Хуже всего, по разумению моему, что на латыни молитвы они читают. Ведают же латынь одни токмо мужи церковные да некоторые паны. А не ведая словес, как уразумеет простой человек смысл молитвы? Вот и старается братия наша, книги переписывают на славянский язык, разносят их по приходам. В том, матушка, корень духовный. Так святой равноапостольный Мефодий нам заповедал. А ежели заменить всё латынью, то корень наш, славянский, и пресечётся тогда, и не даст древо всходов. Немцами все мы станем. Вот где беда, вот в чём происки врага человеческого.

– Бог заповедовал произносить слова Его на трёх языках сущих: греческом, древнеиудейском и латинском, – недовольно проскрипела пани Эмма. – Переводить Священное Писание на варварские языки – грех!

– Но как нести в народ слово Божье? – заспорила с ней Предслава. – На меч полагаться, что ли? Так мы язычество не искореним, только крови безвинной прольём потоки. Держава же Богемская нуждается в мире и покое. Хватит, довольно было выстрадано за последние лета!

Княгиня произнесла эти слова запальчиво, резко, и Эмма сразу смешалась и прекратила ей перечить, хотя, по всему видно, было ей что возразить.

– Слыхала я о готской ереси[191], отец, – перевела Предслава разговор на иное. – Много есть в Чехии и Моравии таких, кои почитают Бога Сына не единосущим, но подобносущим Отцу, Святой же Дух – подобносущим Отцу и Сыну. Правда ли то?

– Что греха таить, есть такое, – отмолвил с грустью отец Прокопий. – Но мы обычаям старым здесь следуем и не шибко с сей ересью воюем. Помним опять же, что святой Мефодий был к сему терпим.

Предслава ничего не ответила. Вообще говоря, она сама плохо понимала разницу между понятиями «единосущий» и «подобносущий». Подумалось ей о другом. Вот на Руси, в Киеве, её покойный отец часами до хрипоты спорил с братом Ярославом. Не хотел строгий в вере набожный Ярослав и слышать об арианской ереси, для него ересь эта была чем-то сродни буйным княжеским пирам, какие закатывал князь Владимир у себя на подворье.

«Как же он теперь, Ярослав? Верно, заместо молодых удальцов монахи да попы в тереме у него верховодят». – Предслава невольно заулыбалась.

– Хочу пройтись по окрестностям монастырским, – заявила она. – Ты, пани Эмма, ступай на гостиный двор, на трапезу, мы же с тобою, отче, взберёмся-ка давай вон на ту гору. – Она указала на соседний с монастырскими строениями холм с пологой вершиной, покрытой жухлой осенней травой. – Возьми с собой кого из братии. Пани Гражина, ты за мной следуй.

Примерно через час пешего пути она стояла на вершине холма. Далеко внизу голубела Сазава. Медленно плыли по осеннему небу редкие кучевые облачка. Склоны холма густо поросли дубово-буковым лесом, тогда как здесь, наверху, была довольно широкая открытая площадка, и с неё открывался дивный вид на окрестности. Вон вьются дымки над хатами в небольшом монастырском селе, вон стадо коров гонит пастух по долине, а вон какой-то крупный зверь (отсюда и не разглядишь, кто) метнулся, ломая ветви деревьев, в чащу.

Воздух, чистый и прозрачный, кружил голову. И поглядев по сторонам, промолвила торжественно княгиня:

– Здесь, отец Прокопий, возвести велю я храм в честь Рождества Пресвятой Богородицы. Пусть невелик будет он, пусть из древа, но красен и виден на многие вёрсты. Томясь в узилище в земле ляшской, поклялась я, что коли вырвусь на волю, то поставлю церковь в той земле, где обрету пристанище. Сребра дам тебе, привезла с собой в возах.

Прокопий, монахи и даже словоохотливая Гражина задумчиво молчали. Всем был ясен замысел княгини, поняли они, зачем посетила она этот монастырь. И долго ещё не хотелось Предславе покидать полюбившееся ей место, всё стояла она над крутым косогором и смотрела вокруг, и вдыхала с наслаждением свежий чистый воздух.

Наконец Гражина дотронулась до рукава её платья.

– Нам пора, госпожа. Трапеза сожидает нас.

Предслава, словно очнувшись от забытья, мягко улыбнулась своей любимице, благодарно кивнула ей и тотчас велела своим спутникам трогаться в обратный путь к монастырю. На душе у неё было светло и спокойно.

Глава 37

Заночевали высокие гостьи на расположенном у ограды монастыря постоялом дворе. Поздно вечером княгиня самолично спустилась в конюшню, проверила, вдоволь ли задано корма лошадям, гребнем почистила свою любимую кобылу, покормила её с руки. Довольная кобыла хрупала овёс и помахивала хвостом. Когда Предслава возвращалась, краем глаза узрела она во дворе подводу. Огромный немецкий тяжеловоз – першерон с густой гривой тащил широкий, крытый сверху бычьими шкурами возок.

Один из монахов громко спросил:

– Ты, что ли, Матея?

– А то кто ж! – раздался с возка молодой звонкий голос. – Кресты медные отец игумен заказывал, цепи такожде. Ещё медь привезли для ворот. Здесь будем ковать, в кузнице монастырской.

– Добре.

Предслава увидела молодого парня в лихо заломленной набекрень войлочной шапке на непокорных вьющихся волосах и в коротком жупане грубого сукна. На ногах у него были синие дубленые шаровары и мягкие горные постолы, какие носят горцы в Карпатах. Спрыгнув с козел, молодец взял коня под уздцы.

– Гости у вас, что ли? Паны знатные? – осведомился он у отца гостинника[192].

– Ты б, парень, не шумел тут излиха. Сама княгиня со свитою из Праги посетить нас изволила. Новую церковь на той вон горе возвести велела.

– Стало быть, медь нужна будет, колокола лить.

«Как странно, – подумала Предслава. – Я о колоколах и не помыслила вовсе. А надобно б и колоколенку малую на горе возвести. Заутре о том с отцом игуменом потолкую».

Меж тем разговор внизу продолжался.

– Я с собой, отец Игнатий, товара щепетинного привёз. Фибулы, кольца, гривны. Даже колты[193] неплохие содеяли мы. Вот бы княгине показать.

– Ох, дурья твоя голова, Матея! Да на тебя, деревню сиволапую, не поглядит княгиня. И на медяшки твои такожде. Так что ты и не суйся. На конюшне сена возьми да переночуй в каморке под лестницей. Притомился, чай, с дороги.

– Да всё бы ничего. Зря только вот эту конягу немецкую запряг. Непривычен першерон к горным нашим тропкам. Ржёт, упрямится. Впору хоть выпрягай его да на себе телегу тащи.

Парень отвёл коня под крышу. Вскоре голоса собеседников затихли, хлопнула дверь. Предслава зажгла свечу и проследовала наверх, в просторную, богато убранную келью, которую они занимали вдвоём с Гражиной.

Молодая пани, уже облачённая в ночную сорочку, сидела на постели и смотрелась в медное зеркальце.

– Что, хороша? – насмешливо вопросила Предслава.

– Долго ты что-то, княгинюшка. Я уж беспокоиться начала.

– Там человек какой-то на подводе приехал. По меди, что ли, работник. Отец гостинник с ним беседу имел. А я стояла слушала. Любопытно стало.

– Верно, Матея Хорват. Кузнец из Судет. Сие зеркальце тоже он содеял. Добрый работник. А знаешь, княгиня, какие он колты делает?! С зернью! А браслеты витые! Верно, и тебе не в зазор носить будет.

– Заутре поглядим. Устала я что-то. Лягу, пожалуй. Вот молитву прочту. – Предслава потянулась, зевнула, перекрестила рот.

…После, когда они легли, Гражина вдруг спросила:

– Княгиня, а вот если бы у тебя сын родился, как бы ты его назвала?

– Сын! – Предслава аж вздрогнула от неожиданности. – Не знаю даже. Не задумывалась над этим. Может быть, Владимиром, как отца.