Олег Яковлев – Повесть о Предславе (страница 31)

Одной из первых книг, которую прочла Предслава с тех пор, как очутилась в Праге, была повесть о вещей княгине Либуше. Однажды ранней осенью на закате дня стояла княгиня Либуше с мужем своим, князем Пржемыслом, на вершине скалистого Вышеградского утёса. Внизу, под скалами, бурлила Влтава. Длинные тени падали на широкие луга, по которым, извиваясь змейкой, бежал Ботич-поток. Вокруг густели заросли ольхи, шумела листва в ветвях яворов и высоких верб. Окрестности утёса залиты были прощальным закатным светом. На западе, за рекой заходило, угасало дневное светило, в синеватый сумрак погружались далёкие дремучие леса. Прощальные лучи проливали золотистый свет на нивы, на которых колосились тучные хлеба.

Рядом с княгиней и князем стояли старейшины и знатные дружинники. Радовались они обильному урожаю, дивились несказанной благодати.

Смотрела Либуше, как из-за вершин деревьев у окоёма поднимается белый дымок. Верно, это какой охотник зажёг костёр в лесной пуще.

Вдруг запылали, засветились трепетным восторгом глаза княгини, простёрла она вперёд руки, указывая в сторону синеющих вдали холмов, и промолвила, возвестила мужу и дружине:

– Вижу город великий. До звёзд вознесётся слава его. Вижу место, недалече, в тридцати гонах отсюда. С севера ограждает его поток Брусница, что течёт в глубоком ущелье меж холмами, с юга – скалистая гора, что возле Страговского леса. В том лесу отыщете вы человека. Человек этот отёсывает порог дома своего. И наречёте вы город, который на том месте построите, Прагою. И как князья и владыки склоняют головы, переступая порог дома, так будут они кланяться и городу моему. Воздадут ему честь и хвалу, и разнесётся слава его великая по всему миру.

Смолкла вещая пророчица. Погас в очах её свет вдохновения, отошёл от неё дух вещий.

Отправились князь со дружиною за реку, на гору, в старый дремучий лес, и отыскали там за работой того человека, о коем сказывала Либуше. И начали на месте том строить новую крепость.

С той поры минуло около трёхсот лет. В большой город с широкими улицами, вымощенными рядами плоских досок, положенных на длинных лагах, выросла Прага. Строения в Пражском Граде – крепости на берегу Влтавы – почти все были из камня или известняка. В центре города располагалась огромная торговая площадь, ещё несколько площадей находились в разных местах в торгово-ремесленных посадах, широко раскинувшихся вокруг Града. Торговали всем, чем только можно, – изделиями из серебра, восточными тканями и благовониями, узорчатыми сосудами и блюдами старинной работы, скотом и невольниками-рабами. Из Руси везли мех и воск, из Венгрии – породистых коней, из страны ятвягов[180] и Поморья – жёлтые шарики драгоценного янтаря. Богаты, обильны самым разноличным товаром были рынки главного города страны чехов.

О первых князьях из дома Пржемысловичей сохранились одни песни и легенды. От них остались только имена – Незамысл, Мната, Воен, Унислав, Кресамысл, Неклань, Гостевид. Доподлинно известно лишь, что поклонялись они старым славянским богам, а в центре Праги в те давние времена находилось капище – огромный храм грозного бога войны Свентовида. Свет христианства в земли чехов и соседних моравов принесли равноапостольные святые Кирилл и Мефодий. До сей поры в Чехии стояли основанные ими храмы и монастыри, в коих переписывались на славянский язык богослужебные книги.

Впрочем, с годами осилило-таки в земле чехов латинство. При помощи где уговоров и подкупов, где прибегая к силе немецкого оружия, но водворились в Богемской стороне латинские патеры и аббаты. По соседству с княжеским дворцом располагалась каменная резиденция епископа, присланного из Рима. Неподалёку от неё высился округлый в плане костёл Девы Марии – первая христианская церковь Праги, которая насчитывала более сотни лет.

Предславе больше по вкусу пришлась церковь Святого Йиржи с красивыми, хрупкими на вид белоснежными башнями. Поставил её князь Вратислав – прадед её супруга.

А вот собор Святого Вита, сложенный из добротного кирпича, казался величественным и суровым, под стать времени, когда яростно боролись между собой язычники и христиане. В лютой борьбе этой сложил голову основатель собора, князь Вацлав, которого не только в Чехии, но и на Руси почитали как святого.

Вообще, город был на удивление просторен, жилось и дышалось в нём легко и свободно. Совсем не походила Прага на каменные гнёзда вельмож и рыцарей, которыми так богаты были окрестные земли. Да и на Руси мало отыскалось бы городов, схожих с чешской столицей.

Главное, что поразило Предславу – это толстые каменные стены, окружающие Пражский Град. На Руси ей не приходилось лицезреть таких величественных сооружений из камня. На стенах высились мощные башни и бойницы с продолговатыми отверстиями для стрельбы. Ещё удивил молодую княгиню широкий деревянный мост, переброшенный через Влтаву, – был этот мост крепок и опирался на уходящие под воду огромные толстые столбы. Ей рассказали, что на Влтаве часто бывают наводнения и мост то и дело приходится укреплять и подновлять.

За мостом несколько к югу на холмах располагался Вышеград – город-спутник Праги, также обведённый каменной стеной. Посреди Влтавы раскинулись семь больших поросших зеленью островов. Один из них – Кампа, отделённый от пригородных слобод узким рукавом реки – Чертовкой, был знаменит своими водяными мельницами, называемыми Сововыми. А ещё рассказывали местные жители, что в Чертовке иной раз можно увидеть водяного беса Кабоурека.

Речь чехов понимала Предслава хорошо – почти все слова были ей знакомы. Долгими часами готова была она слушать рассказы старого пана Леха – управителя княжеского замка. От него узнавала она такие вещи, о которых ранее и не подозревала.

Пан Лех – кряжистый старичок с седыми, чуть не с прозеленью усами и вьющимся кольцом чубом на гладко выбритой голове, с отрубленной во время битвы с немецкими рыцарями кистью левой руки, – привязался к молодой хозяйке дворцовых покоев. Чего только не рассказывал Предславе этот повидавший много на своём веку воин.

Обычно он удобно устраивался в утлом покое на верху замковой башни, раскрывал узкое стрельчатое окно, подкармливал голубей и медленно, не торопясь, рассказывал княгине о делах минувших.

– Твоего отца знавал я. Давно было дело, тогда ещё в Новгороде он сидел. Послал меня к нему князь Болеслав Грозный, отец нынешнего Болеслава. Вот уж правитель был! Прости, светлая княгиня, но не чета Грозный был супругу твоему и прочим. Далеко вперёд глядел. И Краков, и Перемышль в земле белых хорватов – всё наше, чешское было. И ляхи тихо сидели на болотах своих, носу не высовывали. С самим императором немецким, Оттоном, спорил тогда наш государь. И сведал он однажды, что замыслил Оттон соуз против него заключить с киевским князем Ярополком. Поделить порешили два злодея земли наши. Оттону – Прага, Ярополку – Перемышль и Карпаты. Вот тогда князь Болеслав и послал меня в Новгород. Знал, что отец твой Владимир с Ярополком враждует. А со мной вместе отправил Любаву, сестру свою, высватал её за Владимира. От той Любавы сын был у Владимира, Вацлав, Вышеслав по-вашему.

– Да, он самый старший мой брат, – согласно кивала Предсдава. – Но я плохо знала его. К несчастью, он умер ещё до смерти нашего отца. А Любаву я совсем не помню.

– Поначалу всё хорошо складывалось, – продолжал свой рассказ пан Лех, – но за грехи наши на возвратном уже пути налетели на нас, словно звери дикие, Ярополковы люди, всех нас порубали, меня же в оковы заключили да к немцам отослали. Сидел я в яме каменной в Регенсбурге цельных осемь лет. Потом выкупили меня родичи мои. Как и сыскали, невесть. Дорого обошёлся немчуре плен мой. Не одну голову баронскую отсёк я десницей вот этой. – Лех показывал свою могучую сильную правую руку. – Но один раз нарвался я на засаду под Балином. Зличане, прихвостни немецкие, предали нас, чтоб их леший съел! Вот там в бою и потерял я шуйцу.

Пан Лех горестно тряс уродливым обрубком.

– Иной раз, как дождь, али гроза, али снег идёт, чую я руку свою, словно перстами шевелю. Ноют они, болят, стойно живые. Забудусь, а как гляну, так едва не плачу.

Предслава, сильно привязавшаяся к старику, ласково проводила ладонью по его изуродованной руке. Пан Лех, растрогавшись, иной раз ронял скупую слезу, говорил с умилением:

– Ах ты, касаточка! Голубка нежная! Солнышко ты моё!

Рассказывал пан Лех и про крамольное племя зличан, про упрямый род Славников, которые никак не желали ходить под рукою пражских владетелей, как подчинил это непокорное племя князь Болеслав Грозный, как захватил главный их город – Либице, как ниспровергал он в лесных пущах языческих деревянных идолов.

– Когда же помер Грозный князь, разодрались между собой сыны его. Тогда ляхи и отняли у нас Моравию, а русские вошли в землю белых хорватов, захватили Перемышль, – продолжал свой рассказ старый пан.

«Не думала не гадала, что мир столь тесен, – думала Предслава. – Переплетены в нём не только людские жизни, но и судьбы разных держав. Оказывается, отец Рыжего был другом моего отца! Не знала этого никогда! Не мыслила, что такое возможно. Так далеко от нас, от Руси, Чехия, а державные люди, князья и короли, ищут и находят друг друга. Как же мало я ещё обо всём знаю! И что ныне творится на Руси? И каков будет муж мой, добрым ли будет правителем или погрязнет в мести, в убийствах, в мелких страстях? А может, плен его чему научил?»