Олег Яковлев – Переплёт (страница 2)

Он кивнул. Он всегда кивал. В этом не было равнодушия — Ася честно могла бы сказать под присягой, что равнодушия в этом нет. Костя пятнадцать лет проектировал схемы для приборостроительного завода и относился к жизни как к плате: если элемент работает, к нему не лезут. Жена приходит в пятом часу, потому что у неё производство. Элемент работает. Лезть незачем.

— В пятницу к маме твоей едем? — спросил он.

— Я хотела в субботу.

— В субботу у меня гараж. Мы с Сашкой договорились колёса менять.

— Тогда в пятницу, — сказала Ася.

— Тогда в пятницу, — согласился он.

Он взял ключи, поцеловал её в висок — быстро, без нажима, как ставят печать, — и ушёл.

Ася осталась стоять с чашкой.

Разговор занял сорок секунд и был исчерпывающим. Ни одного лишнего слова. Вообще ни одного слова, которое нельзя было бы отправить эсэмэской.

Она попробовала вспомнить, когда они в последний раз говорили дольше десяти минут не про логистику.

Вспомнилось такое: три года назад, в машине, застряли на мосту на полтора часа. Говорили про то, что если бы дали второе высшее бесплатно, кто бы что выбрал. Костя сказал — океанологию. Ася засмеялась и спросила почему, и он ответил очень серьёзно: «Потому что там всё ещё много неизвестного». Она это запомнила.

А что тогда сказала она? Что она выбрала бы?

Не вспомнилось.

Она вымыла чашку, поставила в сушилку и поехала на работу.

*

В одиннадцать, после совещания, на котором Волин двадцать минут говорил про «падение рынка коммерческой полиграфии на восемнадцать процентов» и ни разу не посмотрел на неё, Асе понадобилось на склад — проверить, отгрузили ли пробную партию по «Магнолии».

Склад был отдельным ангаром на задворках территории. Там всегда было холоднее градусов на пять и пахло уже не деньгами, а пылью и картоном.

Кладовщик Игорь Степанович нашёл ей паллету «Магнолии», отметил в накладной, и Ася уже пошла к выходу, когда увидела дальний угол.

Там стояли каталоги.

Не свежие — прошлого сезона. Осенний выпуск «Провианта», тот самый, восемьдесят полос, полный цвет, тираж семьсот тысяч. Не разъехавшиеся остатки, возврат. Паллеты стояли в три ряда, укутанные в стрейч-плёнку, и на каждой болтался жёлтый ярлык.

Ася подошла и прочитала:

МАКУЛАТУРА. ГРУППА МС-7Б.

Она стояла и смотрела.

Тут стояло тысяч тридцать экземпляров. За каждым — её звонки, её торг по цене за килограмм, её ночь у четвёртой машины в августе, когда точно так же поплыл пурпур, и она точно так же останавливала, и Валера точно так же смотрел на неё с благодарностью. Здесь лежала мелованная бумага сто пятнадцать граммов, шведская, которую они брали через Питер, потому что финская подорожала. Здесь была ультрафиолетовая лакировка на обложке. Здесь была её работа, аккуратная, точная, безупречная работа — тридцать тонн.

И вся она ехала в переработку по восемь рублей за килограмм.

Ася поняла простую арифметическую вещь, которую знала и раньше — но знала головой, а сейчас узнала всем телом, до холода в пальцах.

Средний срок жизни того, что она делает, — четыре дня.

Каталог кладут в почтовый ящик. Человек достаёт его вместе с квитанциями, несёт домой, листает две минуты, ищет, почём куриные бёдра, и кладёт на тумбочку. Через день его убирают. Через четыре дня он в мусоропроводе.

Четыре дня.

Десять лет по четыре дня.

Она стояла в холодном ангаре перед тридцатью тоннами лилового мяса, и ей было почему-то не горько, а тихо, — так тихо, как бывает, когда в квартире вдруг вырубают весь фон: холодильник, вентиляцию, все гудящие приборы, — и оказывается, что ты десять лет жил в шуме и не знал.

— Анастасия Дмитриевна, — окликнул Игорь Степанович от двери. — Закрывать?

— Да, — сказала Ася. — Закрывайте.

Она вышла на улицу.

Был ноябрь, тот его период, когда снега ещё нет, а свет уже зимний — плоский, без теней. Над забором торчали ржавые тополя. Из трубы котельной шёл пар и сразу ложился вниз.

Ася достала телефон, чтобы позвонить Юле из «Провианта», как собиралась, — и не позвонила. Постояла минуту, держа телефон в руке, как держат предмет, назначение которого забыли.

Потом позвонила. Разумеется, позвонила. Голос у неё был ровный и приветливый, и она первая, до Юли, сказала про тридцать четвёртую полосу, и про то, что они остановили машину, потому что «мы не отдаём то, за что нам потом будет неудобно», и Юля сказала: «Ой, Анастасия Дмитриевна, ну вы прям», и всё было отлично, и годовой контракт стал на четверть вероятнее.

А внутри, под этим разговором, ровно и негромко, как гудит трансформатор, шло другое.

Что ей послезавтра тридцать семь.

Что она не помнит, чего хочет.

И что где-то в этом здании, среди четырёх машин, восьмидесяти сотрудников и тридцати тонн лилового мяса, есть трещина, и она эту трещину только что увидела, и развидеть уже нельзя.

Так это начинается — не с решения, не с грома, не с того, что кто-то приходит и говорит: «Иди за мной».

Так это начинается: холодный ангар, жёлтый ярлык, четыре дня.

Глава 2

Тридцать семь

День рождения был в пятницу, и это оказалось удобно: всё равно ехали к маме.

Тамара Петровна жила в Советском районе, в кирпичной пятиэтажке шестьдесят третьего года, в квартире, где Ася выросла и где с тех пор ничего не сдвинулось больше чем на пять сантиметров. Тот же сервант с чешским хрусталём. Та же полка Большой Советской Энциклопедии, тридцать томов, купленная в семьдесят девятом по подписке. Тот же круглый стол под тяжёлой скатертью, которую вытаскивали по праздникам, и по нижнему краю у неё был штопаный ожог от утюга — Ася прожгла его в шестом классе и до сих пор, входя, автоматически проверяла глазами, там ли он.

Он был там.

— Проходите, разувайтесь, у меня натёрто, — сказала Тамара Петровна вместо здравствуйте, и это тоже было как всегда.

Она была маленькая, прямая, с короткой стрижкой и очень живыми глазами. В школе номер сорок один она тридцать четыре года вела русский и литературу и была из тех учителей, которых выпускники вспоминают через двадцать лет с придыханием, а собственные дети — с усталостью.

Стол был накрыт хорошо. Тамара Петровна это умела: селёдка под шубой слоями идеальной толщины, холодец, который она варила семь часов, пирог с капустой и яйцом, и торт — «Прага», разумеется, «Прага», покупная, из «Заречья», потому что «свою печь на одну тебя — не буду, ты всё равно не съешь».

— С днём рождения, доченька.

Она поцеловала Асю в обе щеки и отстранилась, придерживая её за плечи, и осмотрела — быстро, профессионально, как проверяют тетрадь.

— Похудела.

— Немножко.

— Не немножко. У тебя лицо. — Тамара Петровна произнесла это так, как произносят диагноз. — И серый цвет. Ты вообще спишь?

— Сплю, мама.

— По четыре часа — это не «сплю», это «дремлю». Костя, скажи ей.

— Я говорю, — сказал Костя миролюбиво и сел, куда посадили.

Ели. Тамара Петровна рассказывала про соседку Антонину Сергеевну, у которой сын наконец женился, слава богу, в сорок два, но на разведённой с двумя детьми, и про то, что в поликлинике опять всё через интернет и это издевательство над стариками, и про Славу Перевозчикова, своего выпускника девяносто восьмого года, который прислал ей на день учителя огромный букет из Мюнхена — «представляешь, из Мюнхена, через доставку, я плакала».

Костя ел холодец и кивал. Он вообще хорошо ладил с тёщей: ему было нетрудно кивать.

— А у тебя как на работе? — спросила Тамара Петровна.

— Нормально. Рынок падает, но мы держимся.

— Ну и слава богу. Держись за место. Сейчас такое время — держись за место.

Она сказала это, и Ася почувствовала знакомое, тысячу раз испытанное: мягкую тяжесть, будто на плечи положили пальто на два размера больше.