Олег Яковлев – Ольговичи (страница 17)

Хмурил Мономах высокое чело, думал невесёлую думу. Бояре Станислав Тукиевич и старший сын Ратибора Ольбег советовали заключить мир с империей ромеев. Неспокойно было не только в степи, но и на западных границах, где сговаривался с ляхами и уграми сын покойного Святополка Ярославец. Метил этот князь на киевский великий стол и активно искал поддержки при дворах западных владык.

Оборвав молчание, Мономах вопросил:

– Что делать будем? Опять в степь пойдём, на Дон?

Поднялся старый переяславский тысяцкий Станислав:

– Половцы ныне не в той силе, что раньше. Полагаю, супротив их достаточно будет двух дружин: переяславской с сыном твоим Ярополком да северской князей Ольговичей.

Тысяцкого поддержал молодой киевский боярин Борис:

– Прав Станислав. Большой рати нам топерича не собрать, да и на Волынь поглядывать надобно. Бузит тамо Ярославец.

– Да и Глеб Меньский как ся поведёт, неведомо. Хоть и смирил ты, княже великий, хищника, да не до конца, – добавил грузный Орогаст.

Другие бояре хором поддержали мнение Станислава и Бориса.

– Ты что скажешь, сыновец? – строго сдвинув седые брови, обратился Мономах к Всеволоду-Кириллу.

–Думаю, стрый, твои бояре во многом правы. Но с половцами – с ними надо быть осторожными,– заявил старший Ольгович.– Прознать сперва надобно, где Сырчан с Атраком обретаются, а там и налететь, как тысяцкий говорит, двумя дружинами. Сейчас осень, орды приходят на зимовья, к городам на берегах Дона. Вот, мыслю, туда нам и надо будет идти. Но сперва – сакмагонов[133] выслать. Без них соваться в степь опасно.

Одни бояре согласились с мнением Всеволода-Кирилла, другие стали спорить, говорить, что нечего бояться давеча разбитых орд, и предлагали немедля выступать в поход.

Особенно громко кричал Ольбег Ратиборич.

Всеволод-Кирилл вопросительно воззрился на Мономаха.

Великий князь поддержал Ольговича:

– Сыновец мой прав. В поход идти – енто не саблею махать на поединке. Но воевать с погаными придётся. Потому ты, Ярополк, и ты, Всеволод, готовьте дружины. И сакмагонов, проведчиков в степь засылайте. И промеж собою связь держите. На том слово моё, мужи!

Совет в киевской палате на том был окончен. После Мономах вызвал к себе в малый покой сына и племянника и молвил так:

– Помнишь, Ярополче, был у меня воевода Дмитр Иворович? Вместе с ним ты Алтунопову орду посёк на Сутени.

– Знамо, помню. Такие дела не забываются, – улыбнулся, с гордостью вспоминая давний уже победный поход, Ярополк.

– Дак вот. Сын еговый, Ивор, ты его знаешь, ныне у меня в дружине. Хочу я, чтоб послужил он тебе, яко и Дмитр ранее. Воевода Василий Бор Ивора сего хвалил.

– С Ивором этим и я знаком, – промолвил Всеволод-Кирилл. – Прошлой зимой вместе татей в лесах ловили. Одного не пойму, стрый: зачем ты речь о нём завёл? Мало ли отроков достойных у тя на службе?

– Воистину, – согласился с ним, пожав плечами, Ярополк.

– Я вот что скажу вам, – ответил им великий князь. – Коли добрыми правителями стать вы хотите, то каждого отрока и гридня знать должны – кто, откуда, чем отличен. И николи никого ничем не обидьте зазря. Тогда и сильны дружины ваши будут. А где сильная дружина, тамо и сильный князь. Уразумели меня? – Уловив утвердительные кивки обоих молодых князей, он заключил: – А топерича езжайте в города свои и, как я вам сказал, тако и делайте. По зубам надобно хорошенько Шарукановичам дать!

Всеволод-Кирилл запомнил мудрый совет старого Мономаха. Не раз пригодится он ему на извилистых дорогах бытия.

Глава 21

Нагруженные добычей кони шли медленно, шагом, лишь изредка под щелчки нагаек переходя на рысь. Скрипели возы и телеги, мычала скотина. Ополонившиеся переяславская и северская дружины держали путь из дальнего похода и двигались берегом Сейма.

Ходили они на Дон, разметали половецкие сторожи, затем взяли штурмом Сугров и Балин – укреплённые городки в излучинах Дона. Сложнее пришлось с Чешлюевом – в сём городке укрепились воины Атрака и Сырчана. Но и это укреплённое место было взято, причём среди дружин Всеволода-Кирилла и Ярополка потерь почти не было. Ханы бежали в степь, далеко на юг, в плен попало множество половцев, а также аланов – ясов[134], которые составляли бόльшую часть населения степных городков.

Лязгало железо, ржали лошади, скрипели возы. Впереди войска держались оба князя, позади же дружин медленно передвигались печенеги и торки ханов Сулду и Самана. В бою они проявили себя храбрыми и толковыми воинами, и теперь Всеволод-Кирилл думал населить ими южное пограничье своего княжества. Так бы поступил и дед его, и прадед. Оборонять земли свои от одних степняков другими степняками – кажется, такая мысль пришла в голову первому князю Ярославу, не случайно прозванному летописцами Премудрым.

У князя Ярополка, по всему видно, думы были совсем об ином. Рядом с ним на гнедой кобылице держалась молодая девушка. Это была дочь одного из ясских князей. Черноглазая, темноволосая, смуглолицая, с немного орлиным носом, она, безусловно, выделялась среди прочих какой-то необычной, завораживающей красотой. Всё в этой кавказской княжне было удивительным – и то, как грациозно сидела она на лошади, и как светилась белоснежной улыбкой, и с каким обожанием в больших чёрных вишенках-глазах смотрела на тридцатичетырёхлетнего Ярополка.

При взгляде на неё охватывало старшего Ольговича какое-то до конца не понятое им самим чувство, будто прикасается он сейчас к чему-то светлому, неземному, о чём ранее не ведал и не предполагал, что такое вообще возможно. Любовь? Зависть к удачливому сыну Мономаха? Нет, это было нечто иное, недостижимое, такое, что словами передать невозможно, некое восхищение перед этой красотой, перед этим юным созданием, пришедшим к ним, суровым воинам, словно из сказки, из старинной легенды.

Думалось: вот он – князь, жизнь его состоит из каждодневных хлопот, из разборов судебных дел, походов, сбора даней с подвластных волостей. И жизнь эта строго идёт согласно заранее намеченному плану: вот он возвратится в свой Новгород-Северский, зимой женится на малолетней внучке Мономаха, которая, даст Бог, родит ему наследников, и всё у него будет, как и положено князю. А меж тем иные, такие, как вот этот Ярополк, давно сменивший кольчугу и шишак[135] на праздничную свиту и дорогую шапку с собольей опушкой, будут наслаждаться счастьем в образе красавицы аланки, и обычные жизненные заботы для него благодаря ей отойдут, отодвинутся в сторону, хотя бы на некоторое время.

И ещё подумалось вдруг Всеволоду-Кириллу, что не каждому дано такое вот счастье изведать. Может, того и ждал, то и чувствовал Ярополк. Потому и не женился он покуда, хотя знатных богатых невест у него, второго сына всесильного Мономаха, было пруд пруди.

Всеволод-Кирилл понимал, что охватившее его светлое ощущение при виде юной княжны схлынет, пройдёт, что стезя его – это борьба за власть, за столы, и Ярополку не стоило бы завидовать ни в чём, но всё же… Были мгновения, когда хотелось воскликнуть:

«Боже мой! Почему не я?! Почему не моя она, эта удивительная красавица?!»

…Примерно за день пути до Новгорода-Северского воинство разбило лагерь на берегу Сейма. Дружинники принесли хвороста, разожгли костры, оградили стан, по перенятому у степняков обычаю, повозками, скреплёнными меж собой верёвками. Быстро расставлены были внутри ограждения воинские палатки-вежи.

Стояла ранняя осень, днём было тепло, пригревало ласковое солнышко, но вот ночами становилось весьма холодно, потому даже и в шатре княжеском возле очага сидели в тёплых одеждах.

Глядя на огонь, Всеволод-Кирилл спросил расположившегося вместе с аланкой напротив него Ярополка:

– Как мыслишь, брате, поступить с княжной? Отпустишь за выкуп или оставишь себе, возьмёшь в наложницы?

– А вот и нет, Всеволоде! Жениться на ней я думаю! – возгласил неожиданно громким голосом переяславский владетель.

Всеволод-Кирилл с лёгкой усмешкой поднял на него свои тёмные большие глаза.

«А ведь он прав! Тысячу раз прав!» – пронеслось у Ольговича в голове.

Заметив во взгляде трёхродного брата некоторое удивление, Ярополк запальчиво заключил:

– Да ты погляди на её! Отродясь этакой красы не видывал! Ну ить и из рода она не простого, княжна! А с ясами мир нам надобен! Я и подарки уже родне ейной приуготовил! Как воротимся из похода, пошлю! И свадьбу сыграем!

– Оно так, – глухо вымолвил Всеволод-Кирилл.

В шатре воцарилось на некоторое время молчание.

Рядом с князьями восседали на кошмах ближние люди – Станислав Тукиевич, Пётр Ильин, а также Врана и переяславский воевода Лазарь. Неслышно вошёл и скромно опустился позади прочих на кошмы сын старого воеводы Дмитра Ивор. Его особо отметили в рядах переяславцев во время штурма Чешлюева. Одним из первых взобрался юноша на деревянную стену городка, прорвался к главным воротам вместе с малым отрядом ратников, отворил врата остальному воинству.

Всеволод-Кирилл жестом руки подозвал Ивора к себе, велел сесть по правую руку от себя. Челядин поднёс отроку ароматно пахнущий кус конины.

– Добрым воином становишься ты, Ивор, – промолвил Всеволод-Кирилл. – Говорят, и под Друцком ты такожде геройствовал.

– Да нет, тамо аз в полон попал. Сотник твой, Ильин Пётр, меня тогда выручил, – Ивор указал на расположившегося по другую руку от князя Петра.