Олег Яковлев – Ольговичи (страница 16)

Заметно было, каких усилий этот раболепный поклон стоил сорокашестилетнему гордецу, как заходили, едва сдерживая порывы злобы, его острые скулы, как запылали ненавистью серые волчьи глаза. Но послушно приложился меньский владетель ко кресту, поданному войсковым киевским священником, промолвил глухо, с присвистом:

– Жить отныне клянусь в мире с тобой, княже Владимир Всеволодович, и в воле твоей пребывать!

Мономах выслушал его короткую речь, кивнул едва заметно, сказал негромко:

– Что же. Ступай с Богом, князь Глеб. Но помни, не забывай о клятве своей!

Нет, он не верил Всеславичу, отлично понимая, что настанет час, и беспокойный родич данную клятву нарушит. Вернее, может нарушить. Сейчас он жалок, запуган, побеждён, но Бог весть, как будет завтра. Тревожно становилось у старого князя на душе. Вот покойный отец, Всеволод Ярославич, или тот же Олег – они непременно в таких обстоятельствах схватили бы Глеба, бросили его в поруб, сгноили бы там. Без малого полвека назад именно так, презрев крестное целование, поступили отец Мономаха с братьями с отцом Глеба, и лишь Провидение Господнее да мятежная киевская беднота спасли тогда князя Всеслава от гибели в темнице. Он, Мономах, так поступить не мог. Страх Божий владел им. И ещё он знал – лихое деяние непременно откликнется лихом в грядущем. Потому отверг решительно князь Владимир Мономах предложение воеводы Ольбега Ратиборича и переяславского тысяцкого Станислава, которые давеча предлагали ему схватить меньского владетеля. Хотя были сомнения, и подавил их Мономах с трудом, глядя на злое, полное едва скрываемой ненависти лицо Всеславича. Впрочем, иного ждать от такого разбойника было трудно.

Блестел серебряными нитями кафтан киевского князя, развевалось за плечами лёгкое голубое корзно[123], в высокой шапке с собольей опушкой он казался ещё значительнее, ещё величественней. И Глеб внезапно, пересекшись с ним взглядом, как-то враз поник, отошёл в сторону, бессильно опустил руки. Злобу и ненависть сменил страх.

Окружили князей гридни, отроки, на холме становилось шумно. Люди радовались наступлению мира, всем надоела война с долгими осадами и приступами.

На возах в сторону стана дружинники Мономаха везли освобождённых пленников, награбленный Глебом и его ратниками скот, дорогие узорочья, разноличные товары.

Улучив мгновение, Всеволод-Кирилл протиснулся к сыну Всеслава и тихо, вполголоса сказал ему:

– Помни, кто тебе помог мир створить.

Глеб, по-волчьи осклабившись и злобно сверкнув глазами, промолчал.

Глава 19

Группа вершников в войлочных тегиляях[124] и лохматых шапках быстро продвигалась к воротам Новгорода-Северского. Летняя пыль летела из-под копыт и клубилась в жарком воздухе.

Ещё издали приметили незнакомцев неусыпные стражи на забороле крепостной стены. И вот уже упреждённый ими Всеволод-Кирилл, облачённый в лёгкую свиту поверх кольчуги, со вниманием вглядывался в даль, прикрывая глаза ладонью от солнца.

–Не наши, не служивые ковуи[125], дикие степняки, – говорил громко, стараясь заглушить гуляющий по заборолу ветер, стоявший рядом с князем сотник Пётр Ильин. – По одёжке, видать, половцы али торчины.

– Передние двое в дорогих вотолах, в разноцветье, – добавил другой дружинник.

–Верно, знатные люди. Может, беки[126] какие. А то и ханы[127], – промолвил Всеволод-Кирилл.

– Ворота не открывать, вопросить, кто таковы! – властно приказал он воротным стражам, спускаясь по деревянной лестнице внутрь детинца.

Добре укреплён Новгород-Северский, защищён высоченным валом земляным от ратных нахождений. Половцам или каким другим степным ворогам ни за что не взять сей твердыни. Иных супротивников – своих, русских князей более опасался Всеволод-Кирилл, сидя за мощными бревенчатыми стенами и городнями.

Меж тем передние всадники круто остановили скакунов перед крепостным рвом. Один из них, с правильными чертами красивого восточного лица, смуглый, большеглазый, в свите из цветастой фофудии[128], под которой поблёскивало железо доспеха, примирительно поднял правую руку.

–Каназ Фсифлот… Мы из народа кангюй[129]. Наши курени разгромили наши враги – злонравные кипчаки. Просим защиты у тебя, каназ!

– Отряд невелик. Всего десятка два ратников. Может, князь, впустим их в крепость. Еже что, мечи у нас завсегда наготове, – повернул к Всеволоду-Кириллу иссечённое ветрами и изрытое шрамами лицо Пётр Ильин. – Кангюй – тако печенеги сами ся кличут, – добавил он. – И думаю, не врёт сей печенежин.

– Пожалуй, ты прав, Пётр. Эй, отроки! – крикнул Всеволод-Кирилл. – Отворяйте врата!

Вскоре печенег в свите из фофудии уже сидел в горнице перед князем и его ближними людьми. Прихлёбывая из чаши кумыс, который в северских палатах по старой памяти со времён покойного Олега не переводился, он рассказывал:

– Половцы напали на наши кочевья на берегах Дона. Была злая сеча. Долго рубились мы на саблях, пускали стрелы, метали сулицы. Но их было больше… Намного больше… И они победили нас. Мы, народ кангюй, и наши союзники торки отступили, ушли, оставили свои земли. Степь горела, чёрные вороны кружили над пепелищами… И мы пришли в вашу страну. Хотим, чтобы ты, каназ, взял нас к себе на службу.

Всеволод-Кирилл щурил глаза, долго молчал, раздумывая. Наконец спросил:

– Чьей орды были те половцы?

– Это люди племени Шаруканидов. Их вели ханы Атрак и Сырчан, сыновья старого Шарукана. И знай, каназ, они – твои лютые враги! Каназ Мономах победил их отца, и они жаждут мести!

Князь, прикусив губу, ничего не ответил.

С Шаруканидами он и его покойный отец особо дружбу не водили. Самые сильные это были ханы из всех половцев, и действовать они всегда стремились самостоятельно, ограждая себя от связей с русскими князьями. Союзны Ольговичам были половцы из других племенных объединений, и прежде всего – Елтуковичи, которые кочевали в верховьях Дона. Мачеха Всеволода-Кирилла приходилась родной сестрой ханам Турукану и Комосу.

Северский владетель отвлёкся от своих дум и прервал воцарившееся в палате молчание.

– Как твоё имя? – спросил он печенега.

–Сулду. Я – хан народа кангюй. А это,– указал печенег на сидящего по левую руку от себя скуластого торчина,– Саман, хан племени огузов[130].

– Мы должны подумать, как поступить с вами, – молвил Всеволод-Кирилл. – Пока же ты, хан Сулду, и ты, хан Саман, будете моими гостями. Мы не дадим вас и ваших людей в обиду. А храбрые воины нужны всегда и везде. Отдыхайте и набирайтесь сил, доблестные.

…Дотемна совещались в горнице княжеских хором князь, его ближние бояре и старшие дружинники.

– Не верую сему Сулду! Рожа у его хитрая! – хрипел старый боярин Рокоша. – Обманет он нас и половцев Атрака на землю нашу наведёт. Будут пылать огнём сёла и города северские!

– Печенеги и торки – старые враги половецких орд, – упрямо возражал ему Пётр Ильин. – Не врёт хан Сулду. Верно, в самом деле напали Шарукановичи на них.

Ильина поддержал молодой боярин Врана, выходец из ромеев.

– Издревле враждуют эти два народа – печенеги и половцы. Когда ромейский базилевс Алексей Комнин воевал супротив печенегов, половецкие ханы Боняк и Тогорта охотно пришли ему на подмогу. Тогда искрошили половцы печенежскую орду чуть не до последнего ратника.

– Было такое, – согласился с Враной Всеволод-Кирилл. – Давние это дела. Я ещё мал тогда был, лет семь, верно, было. Отец рассказывал мне о сече на Марице. И как не поверили половцы ромеям и ушли от базилевса, испугались его коварства. Он ведь всех пленных печенегов приказал перебить. А почему? – Князь обвёл взглядом всех собравшихся в горнице и заключил: – А потому как боялся, что печенеги с половцами сговорятся и ночью вместе на ромейский лагерь нападут. Полагаю, неглуп базилевс Алексей. Уразумел, что соуз его с половцами прочным быть не может.

– И что ты думаешь, княже? Как нам топерича быть? Что, базилевсу уподобиться? Перебить печенегов сих? – Уста Петра Ильина скривились в презрительной усмешке.

– Нет, конечно, не о том я молвить хотел. Просто доверять сим степнякам особо не можно, – заключил Всеволод-Кирилл. – Следить за ними надо. И в Киев слать гонца, к Мономаху. Пусть ведает, что у нас здесь творится.

Совет на том был окончен. Разошлись бояре и дружинники по своим теремам. Один Пётр Ильин задержался. Сказал тихо, вполголоса:

– Думаю, княже, скоро придётся нам в степь, на Атрака и Сырчана, идти.

Всеволод-Кирилл согласно кивнул.

Глава 20

Осенний ветер, ещё тёплый, ласково овевающий лица, врывался в покой. Слышался вдали шум торжища, где-то скрипели возы, ржали лошади. В покое царила благочинная тишина, бояре сидели на лавках; на возвышении на высоком стольце расположился князь Владимир Мономах, по левую руку от него – сын Ярополк и Всеволод-Кирилл, оба напряжённые, озабоченные. Кафтаны и хламиды князей и бояр отливали разноцветьем ярких красок.

В последний год Мономах ввязался в противоборство с ромейским императором Алексеем Комнином, мыслил укрепиться на берегах Дуная, занять Доростол[131], хотел помочь своему зятю Льву Диогену обрести владения в Добрудже[132]. Но Лев был предательски убит подосланными императором наёмными убийцами – арабами, и теперь заботой стареющего киевского владетеля стала судьба своей ставшей вдовой дочери Марицы и её малолетнего сына Василия. Послал он на Дунай большую рать с сыном Вячеславом и воеводой Иваном Войтишичем. Под их началом овладели русские ратники рядом городов в Подунавье, но Доростол вот взять не смогли. А тут ещё опять половцы напомнили о себе.