Олег Яковлев – Мстислав, сын Мономаха (страница 65)
– А ну, пошли! – проорал усатый. – И не рыпаться у меня чтоб!
Их повязали тугими ремнями, швырнули в сани и повезли по зимнему шляху берегом озера.
Ходына смотрел вокруг со слезами на глазах и… ничего не узнавал. Где кузница доброго дядьки Онцифора? Где хижина Матрёны, что не раз угощала его вкусными блинами на Масленицу? Где, наконец, отцовская лачуга?
На месте родного Клещина виднелся земляной вал с высоким частоколом. Только вдали, у самого озера, темнели знакомые Ходыне немногочисленные маленькие избёнки. И везде попадались ему на глаза знамёна с хищной змеёй.
«Влипли! – с горечью подумал гусляр. – Верно, в селе ныне одни закупы боярские живут. Всех закабалили, треклятые!»
Он с ненавистью глянул на усатого.
«Плюнуть бы тебе в рожу, прихвостень боярский, супостат! Хуже поганого, ирод!»
Сани въехали на просторный двор и круто остановились.
– Эй, покличь боярина Слуду! – крикнул усатый челядину у крыльца. – Холопов беглых споймали!
– Не холопы мы, но княжьи слуги, – начал было возражать Ходына, но усатый перебил его визгливым резким голосом:
– Княжьим слугам нечего в лесах чужих деять! Воры вы есте!
На крыльцо вышел приземистый боярин в высокой островерхой шапке и медвежьем тулупе.
– Кто таковы? – спросил он вкрадчиво. Отталкивающе неприятными были и длинное лисье лицо, окаймлённое жидкой бородёнкой, и голос боярина. Хитрые маленькие глазки его торжествующе бегали по лицам пленников, а тонкие уста кривились в змеиной, ничего хорошего не сулящей усмешке.
– В лесу хоронились! – пробасил усатый. – Верно, охотились тамо!
– Да какие ж мы охотники? – пожал плечами Ходына. – При нас ни луков, ни стрел, ни иного оружья нету.
– Э-э, ты брось! – с той же противной улыбочкой протянул Слуда. – Знаем мы вашего брата. Лук со стрелами упрятали в лесу где понадёжней, дабы не приметил никто. Да и дичь стреляную туда ж. Меня не проведёшь! – Он погрозил им перстом. – Слуда – хитрый, вельми хитрый! А холопы мне нынче надобны. Мор летом приключился, рук не хватает. Будете рабами моими отныне. Мне что! А покуда, Кощей, – обратился он к усатому, – в поруб их брось да кнутом поучи. Мне что!
Он залился злобным скрипучим смехом.
…В порубе царили мрак и сырость. Редька, в отчаянии упав на постланную у стены солому, разрыдался.
– Ох, пропали мы, Ходына! – стенал он. – Ох, гиблое дело наше! Уж лучше руки на ся наложить, чем холопом боярским быти!
– Не хнычь, друже. – Стараясь успокоить товарища, Ходына сел рядом с ним на солому и похлопал по спине. – Выпутаемся.
– Да как мы выпутаемся?! – махнул рукой Редька. – Кто ж поможет нам, холопам?! Ведь за помочь беглым виры великие берут, сам ведаешь. Нет, погибель, погибель наша грядёт!
– Брось кручиниться, Редька! Меня ведь, Ходыну, многие окрест знают. И не помыслят, будто беглый я.
– А я?! Не, не, Ходына! – продолжал сокрушаться Редька. – Не выдюжить мне!
– Да полно тебе! – прикрикнул на него Ходына. – Слезами горю не поможешь! Давай лучше помыслим, как бежать отсюдова. Послушай-ка, что скажу. – Он перешёл на шёпот. – Смириться надобно для виду, на первых порах исполнять всё, что накажут. А после… Время зимнее, пошлют нас с тобою по каким делам из усадьбы. Вот тут бы… У меня ведь, друже, и нож с собою остался. Упрячу его покуда, а там, глядишь, и пригодится.
Редька тяжело вздохнул, повернулся на спину, покачал с сомнением кудлатой головой и с тоской уставился на низкий бревенчатый потолок.
Глава 69
– Ну, холопы! – заливался противным своим смехом Слуда, когда отведавшие кнута Ходына и Редька, понуро опустив очи в землю, встали перед ним в горнице. – Отныне мне служить будете! А коли кто недоволен, шею сверну! Мне что! Ты! – указал он на Ходыну. – В доме прислуживать станешь. А тебе, – кивнул он в сторону Редьки, – землю дам у околицы, пахать ролью по весне будешь. Никуда не денетесь, голубчики! Мне что! А бежать измыслите – камень на шею да в озеро. Не впервой! Мне что!
Их вывели из горницы, после чего Редьку швырнули в сани и увезли со двора, а Ходыне велели оставаться на крыльце.
Усатый, взяв в руки длинное копьё, встал у него за спиной.
– Что, так и будешь сторожить, а, Кощей? – с презрительной усмешкой спросил гусляр.
– Тебе какое дело?! – злобно прикрикнул усатый.
– И не надоело?
– Убью, скотина! – заорал Кощей. – А после скажу боярину: бежать, мол, холоп удумал.
– А душу свою погубить не боишься?
– Ха-ха! – засмеялся Кощей. – Да отмолить такой грех проще простого. Встал на колени в церкви, прочитал «Отче наш», покаялся, и иди. Ну, когда ещё злата попу отсыплешь. Вот и всё.
На крыльцо вышел Слуда.
– Слыхал я, гусляром ты назвался. Тако ли? – вопросил он Ходыну.
Ходына угрюмо кивнул.
– Гусляры мне ныне не надобны. Конюшню чистить будешь. Мне что! Кощей, проводи его.
…Ходына очутился в просторных боярских конюшнях. Уже в первый день от зари до зари чистил он загаженные денники – видно, работа эта была у Слуды не в почёте, и чистили конюшни здесь изредка, от случая к случаю. С Редькой свидеться больше не пришлось, и вообще даже поговорить ему было не с кем. Разве что старик-конюх Добрило иной раз рассказывал о жизни села и усадьбы.
– Сынов, друже, у Слуды нету, одна дщерь токмо, Елена. Собою непригожа, рыжая, косоглазая, длинноносая, но Кощей уж не перво лето к ней подбирается. Всё хощет ко Слуде в зятья. К богатству руки тянет. Ведает про все слабости боярские. Слуда до баб охоч вельми, особо как овдовел. Вот и возит Кощей ему девок пригожих из сёл разных – то купеческих жёнок непристойных, то из Ростова блудниц всяких. Вот на Рождество снова, верно, гулянка будет…
Единожды Ходыне довелось, под неусыпным взором Кощея, ездить в лес за дровами, и близ опушки заметил он издали Редьку, который копошился возле утлой покосившейся избёнки.
«Вот, значит, куда загнал его Слуда». – Ходына, прикусив губу, призадумался…
…На Рождество съехались на боярский двор богато раскрашенные по бокам возки с жёнками, уже изрядно подвыпившими. Зазвенели гусли, заиграли трубы, скоморошьи дудки, и началось в боярских хоромах веселье.
Ходына, сидя у врат конюшни, с презрением прислушивался к звону гуслей.
«Ну кто играет так?! Кто песни такие поёт?! Токмо вкусил кто мёду сверх меры да кое-как перстами перебирает!»
На землю спустилась ночь, высыпали на небо звёзды, выплыла из-за облака полная луна. Поднялся слабый ветерок, относивший вдаль дым из труб теремов и изб. Ходына взирал на всё это с каким-то затаённым волнением, словно предчувствуя, что сейчас наступит нечто необычное.
Дверь терема вдруг со скрипом отворилась, и гусляр услышал скрипучий смех Слуды.
– Ну, девка, чего робеешь? Ступай, ступай. В возок сядем, прокатимся. Мне что! У меня всё есть! Эй, конюх! Выводи тройку!
Никого из конюхов рядом не оказалось, и Ходына тотчас подскочил к боярину и с колотящимся в груди сердцем промолвил:
– Се мы мигом, боярин. Сей же часец!
Он вывел из конюшни трёх самых быстрых коней, не спеша, деловито запряг их в возок (слава Богу, научился сему за время холопства!), крикнул: «Садись, боярин!» – и вскочил на козлы.
Краем глаза он заметил, что бывшая со Слудой девушка пытается вырваться, но боярин силой запихнул её в возок, сел сам и гаркнул что было мочи:
– Гони! Эх! Мне что!
Кони резко рванули с места, вылетели за ворота и галопом ринулись вниз с горы. Свернув с дороги, они миновали перелесок и круто остановились на опушке у маленькой избёнки.
– Я мигом. – Ходына спрыгнул с козел и заколотил в дверь.
– Редька! Отворяй скорее! Дьявол тебя возьми!
Редька, спросонья, в одной рубахе, выглянул в оконце, узнал по голосу Ходыну и впопыхах, на ходу надевая кожух, бросился к возку.
– Эй, где ты там! – рявкнул высунувшийся из возка Слуда.
Спьяну он не узнал ни Редьку, ни Ходыну и только кричал:
– Почто не едем?!
– Щас, боярин! Потерпи!
Ходына усадил Редьку рядом с собой (места еле хватило для двоих) и стегнул коней плетью. Снова понеслись они галопом, выехали на дорогу, промчались мимо боярских знамён, через лес, поле, речку Трубеж.
– Ох, лепо! – орал пьяный боярин. – Конюх! Поддай ещё! Награжу, ох награжу тебя! Девку вот сию, Чернавку, за тебя отдам! Мне что!
На рассвете они скакали уже через чащу.