Олег Яковлев – Мстислав, сын Мономаха (страница 52)
– Вельми накладно, Евдонюшка. По миру ты меня пустишь со своими расходами. Вон за сию шубу сколь сребра выложил, за рукавицы немцу, за шапку с налобником купцу-новогородцу. Ведь я – не царь Крёз[165], дорогая, служивый я боярин. Брату твоему службу правлю. Вот воротимся в Туров, тогда. Вытрясу с людинов поболе.
Евдокия обиженно скривила губки.
– Хочу шубу! Нынче же! – Лицо её передёрнулось от обиды, на глазах заблестели слёзы.
«Капризная глупая бабёнка! Тож, княжна! Подавай ей без конца сребро, злато, ожерелья, меха! О Боже! Угораздило меня к сей старой карге подластиться!»
Туряк заёрзал на скамье, вздохнул, обнял Евдокию, тихо вымолвил:
– Ладно. Токмо боле не проси ничтоже[166]. После, после иное.
Изяславна просияла.
Туряк встал, отошёл к окну. Кусая усы, молча смотрел на мятущиеся снежные клубы. И опять перед глазами возникала улыбающаяся сероглазая красавица Мария, и грызла сердце его тоска по неразделённой любви. И снова сомнения, колебания, страхи охватывали душу.
Глава 53
Зиму 1106–1107 года Мстислав провёл у себя в Новгороде. Теперь, как ни странно, он стал реже выезжать на полюдье, чаще поручал ведение дел своим посадникам, тиунам, старшим дружинникам, не устраивал охот и пиров. Подсознательно чувствовал он: здесь, в Новгороде, не будет у него никогда подлинного величия; только в непрерывных трудах, в походах из одной стороны в другую, через огромные пространства, в вечном непрекращающемся движении состоит смысл княжеской власти, смысл жизни. Открылась Мстиславу эта истина вскоре после встречи с отцом, когда прочитал он и вник в его «Поучение чадам».
«А ещё поведаю вам, дети мои, – писал князь Владимир, – о трудах своих, о том, как я трудился, пути совершая и ловы с 13 лет. Первый путь был к Ростову, послал меня отец, а сам пошёл к Курску; после второй путь – к Смоленску со Ставком Гордятичем, после того он отъехал в Берестье с Изяславом, а меня послали к Смоленску, а из Смоленска пошёл я к Владимиру. В то же лето посылали меня к брату на пепелище в Берестье, которое ляхи пожгли, и был в ту пору город тих. Оттуда уехал я к отцу в Переяславль, а после Пасхи – из Переяславля во Владимир, оттуда – в Сутейск мир творить с ляхами. Оттуда после на лето к Владимиру поехал опять. Потом послал меня Святослав к ляхам: ходил я за Глаговы до Чешского леса, ходил по землям их 4 месяца. В то же лето дитя у меня родилось первое, новгородское (
И Святослав умер, и я возвратился в Смоленск, а из Смоленска той же зимой ходил к Новгороду… А летом с отцом ходил под Полоцк, а другой зимой со Святополком под Полоцк… И после я из Смоленска же пошёл, и прошёл сквозь полки половецкие, до Переяславля, и отца нашёл с полком пришедшим… А из Чернигова до Киева несчётное число раз ездил к отцу…»
Усесться где-нибудь в маленькой волости, закрепиться, завести хозяйство, творить суды, устроить повсюду погосты[167], возвести городки и жить, не обращая внимания на родичей-соседей – такого желания у Мстислава не было. Чужды были его душе столь маленькие цели, хотелось ему прославиться по-настоящему, встать над всей Русью. Потому стали надоедать князю мелочные хлопоты, всё сильней тянуло его на юг, туда, где кипели страсти, где совершалось то непрестанное движение, о котором так красочно писал в своём «Поучении» отец.
Лишь тогда князь становится действительно великим, когда всё время проводит в движении; таким образом он поддерживает во всех уголках Русской земли мысль и сознание её единства. Лентяй же и лежебока, что ни шагу не ступит из своего терема, способен только развалить, разрушить то, что создавали веками его отцы и пращуры. Мстислав не был лежебокой, но ему хотелось большего, чем он достиг, поэтому считал он полюдье, охоты, пиры и сидение в Городище в окружении семьи занятиями пустыми и с жадностью ловил вести, приходившие из разных концов Руси.
Скорые гонцы приехали с берега Варяжского моря, от земгалов[168], живущих в долине реки с причудливым непривычным для слуха названием Лиелупе. Мстислав выслушал короткий рассказ о новых кровавых деяниях Глеба Меньского. Успешно выдержав недавнюю осаду, воспарил Глеб соколом. Опять выказал младший Всеславич разбойничью хищную повадку. Вначале помирился он с братом Давидом, а затем вместе измыслили братья покорить земгалов, захватить торговые суда на Двине, наложить на богатое племя тяжёлую дань. Мстислав ясно представлял, как горели в предвкушении лёгкой добычи глаза хищников. Для таких нет на свете ничего святого, им бы только грабить, убивать, наполнять золотом и серебром тяжёлые лари.
Собрали братья лихой народец, принялись разорять и жечь земгальские сёла и хутора, да не вышло у них задуманное, получили по зубам. Девять тысяч ратников, полоцких и меньских, легло под мечами земгалов. Едва живые, разбежались крамольники-князья по своим теремам. Так наказало Провидение Божие Всеславичей за лихие дела, за извечные их свары и усобицы.
Слушая гонцов, улыбчивых, светлоглазых, с густыми соломенными волосами, облачённых в длинные свиты из валяного сукна, Мстислав испытал облегчение, даже радость. Вести были добрые – не скоро теперь воинственные южные соседи оправятся от такого разгрома. Долго придётся алчным волкам, запершись в своих городах, зализывать кровавые раны.
Зато заставила князя крепко призадуматься присланная вскоре грамота из Киева, от одного из отцовых бояр. В стольный к Святополку недавно прибежал Збигнев, единокровный брат польского князя Болеслава. Слёзно молил Збигнев заступиться за него перед братом – не поделили они какие-то там земли за Вислой. И что же? Немедля посланы были в Краков гонцы с грамотами и дарами. Болеслава долго убеждать не пришлось – тотчас же простил он Збигневу прежние крамолы. Вывод напрашивался сам собой: соуз Святополка с ляхами крепок. Зять, стойно пёс, готов исполнить любое желание властолюбивого тестя.
«Как бы тучи тёмные не нависли снова над Волынью», – подумал с тревогой Мстислав.
А Городище наполняли тем временем всё более звонкие детские голоса – подрастали у Мстислава в тереме сыновья и дочери. Старшая, Мальфрид, любимица Христины, уже разумела грамоте и даже среди сверстниц держалась надменно, стараясь во всём подражать матери. Была она более других похожа на мать – такая же светленькая, белолицая, сероглазая. Скоро ей уже надо будет подыскивать жениха. За Мальфрид тянулась другая Мстиславова дочь, Рогнеда; младшенькая же, двухлетняя Агафья, более всех была по нраву отцу. Уж эту дочь Мстислав прямо-таки боготворил, готов был целые часы играть с ней, сажал её к себе на колени, на плечи и даже сам научил Агашу ходить. Зато Христина относилась к Агафье совершенно равнодушно, и если со старшими дочерьми подолгу возилась, вечно наставляла их, указывала, учила, то на Агашу вовсе не обращала внимания, словно то была и не её дочь. Мстислав не раз упрекал жену, но та в ответ лишь обиженно поджимала губы и иногда, в свою очередь, укоряла князя за его невнимание к Мальфрид.
Так, в Городище, среди семьи, провёл Мстислав зиму и весну 1107 года от Рождества Христова. Он знал, что ещё поздней осенью отец с семьёй приехал из Переяславля в Смоленск, что хочет он повидать всех сыновей, которые княжили в разных городах Северной Руси, и Мстислав собрался было уже в дорогу, но внезапно расхворалась Агафья, и поездку пришлось отложить.
Агаша поправилась к весне, к ней вернулось прежнее веселье, она готова была с утра до вечера бегать с сёстрами и подружками по подворью, но Мстиславу теперь уже нельзя было покинуть Новгород – дороги раскисли, наполненные талыми водами, и ни о каком выезде в Смоленск не могло быть речи.
В нетерпеливом ожидании потянулись для Мстислава дни. Часто, сажая Агашу впереди себя на конь, возил он любимицу по Городищу; выезжал с ней на пристань; сойдя наземь и держа девочку за руку, взбирался на холмы над Волховом.
Прижимаясь к отцу, Агафья любила закрывать глаза и подолгу слушать былины и сказки, зачастую сочинённые Мстиславом тут же, на скорую руку. Ещё ей нравилось бросать в воду камушки и смотреть, как расплываются на речной глади широкие круги.
Мстислав рассказывал:
– А где живёт сей зверь, отче? – удивлённо хлопая глазками, спрашивала любопытная Агаша.
с готовностью отвечал Мстислав, ласково гладя дочь по голове.
Думалось: вот и он когда-то был так же мал. Отец иногда увозил его за крепостные валы, они шли по дикому степному полю, вокруг шумела, как море, сухая трава, катились лёгкие шары кустарника, вдали опрометью бежали, помахивая крыльями, крупные дрофы.
Мать всякий раз встречала их у ворот, сокрушённо качала головой, бранила князя – далеко увёз сына, страшно, опасно, поганые налететь могут. Малиновый летник, парчовая шапочка с подвесками, тёмные глаза, излучающие тепло, и руки – мягкие ласковые материнские руки, белые как снег, – всё это навсегда врезалось в память Мстислава. И с новой силой вспыхивала в его душе тревога – как там мать в неведомом Иерусалиме, что с ней, собирается ли домой?