Олег Яковлев – Мстислав, сын Мономаха (страница 38)

– Ну что ж, боярин. Благодарю тебя за рассказ. – Мстислав поднялся. – Ступать мне пора. Уж вечереет.

Князь попрощался с Нестором, вышел из кельи, сел на подведённого служкой коня и поскакал на своё подворье.

Встреча с Туряком напомнила ему о своих новгородских недоброжелателях. Вроде попритихли они после прошлой его поездки в Киев, но Мстислав опасался, как бы в его отсутствие снова не начались в городе беспорядки. Правда, народ вроде пока стоит за него. Но кто знает, что будет через неделю, месяц, два? Люд в числе непомерном страшен, дик, он подобен морю, кое по воле ветра вдруг начинает волноваться, становится клокочущим, яростным, неистовым, всесокрушающим. Судьба правителя подобна судьбе корабля – успеет он пристать в тихую гавань, сумеет выждать, пока утихнут страсти, уймётся стихия, – тогда снова поплывёт покорять морские просторы; не сумеет, не успеет – тут ему и погибель. Величие, ум державный – в умении предугадывать, предусматривать, предотвращать, выжидать, а когда приспеет пора – выказывать и твёрдость, и решимость, и смелость. Труден, ох как труден путь правителя!

В этом Мстислав убедился на собственном своём опыте – с двенадцати лет довелось ему княжить в Новгороде. Чего только не было! И бунты были, и рати, и переговоры, и суды – всё разве упомнишь?! Но всё-таки Мстиславу казалось: чего-то он ещё недопонимает в жизни, не хватает ему для полноты величия, для полноты власти некоего высшего смысла. Вот Нестор говорит: путь к спасению лежит только чрез покаяние, чрез молитву. А как же тогда стремление к славе, к успеху, разноличные земные дела? Всё это бренно, суетно, всё исходит от Бога: как Он порешит, так и будет. Любые деянья человечьи – ничтожны. Живи себе, кайся, большее – не в твоей власти, не в твоих силах, а в силе Божьей, во власти Божьей.

В смятении воротился Мстислав в свои хоромы. Здесь ожидала его княгиня Христина, только что пришедшая с вечерней службы из собора Софии. Величавая нарядность собора не столько восхитила, сколько удивила молодую женщину. Привычная у себя на родине, в Швеции, и в Новгородских землях к простоте и строгости, Христина усматривала в красочном многоцветье главного храма Руси нечто языческое, крамольное, еретическое. От яркости красок у неё аж рябило в глазах.

Мстислав рассеянно выслушал жену, в недоумении пожимающую плечами и не понимающую, как можно во славу Христа выстроить такой храм, внутри которого рядом со святыми изображены сцены охоты и скоморохи. Неожиданно он ответил невпопад:

– Здесь, Христинушка, важней всего желанье княжеское. Вот не пожелал бы мудрый князь Ярослав, и не было б собора.

Он сам тотчас же пожалел, что сказал такие слова. Но ничего не поделать – каждый глядит на мир со своей колокольни.

– Мыслю, черниговский собор Спаса боле тебе по нраву будет. Но о том после, княгинюшка. На обратном пути в Новгород побываем у стрыя Давида. А назавтра воротимся в Переяславль, к отцу. Вельми просил он.

Христина молчала и покорно кивала головой.

Глава 38

Ранним утром Мстислава разбудил взволнованный отрок.

– Княже, чёрный люд бурлит. Кликнули вече на Бабьем Торжке. Требуют, дабы выдал Святополк ростовщиков-жидов.

– Худо дело. – Мстислав поднялся, надел шёлковую голубого цвета рубаху, порты, набросил на плечи алое корзно и подошёл к окну.

Бабий Торжок – широкая площадь перед великокняжеским дворцом, куда ещё покойный Изяслав Ярославич перенёс торг с Подола, была заполнена великим множеством посадских людей. Они громко, взахлёб кричали наперебой, заглушая слова толстого боярина в отороченном золотом кафтане, который стоял на высоком помосте у крыльца и тщетно пытался что-то объяснить.

Повсюду возле Святополкова терема сверкали на солнце копья и шлемы дружинников.

– Худо дело, – повторил Мстислав. – Совсем как в Новгороде на вече. Как бы не скинули Святополка.

– Его скинут, так и до нас добраться могут. Люд в злобе неудержим, – раздался за спиной князя низкий хрипловатый голос Христины. – Уезжать скорее надо, к отцу твоему.

Княгиня подошла к мужу и, наклонившись, приложилась щекой к его плечу. В серых больших глазах её Мстислав уловил искорки испуга и в тот же миг подумал, что жена, несмотря на свою леность, умна и всегда готова дать ему дельный совет.

Она была уже одета по-дорожному, в дорогой, затканный золотыми нитями плащ из фландрского сукна и парчовую шапочку с собольей опушкой. Всё она продумала заранее и теперь уже не советовала – требовала от Мстислава, чтобы тот немедля выезжал из Киева.

Князь обнял супругу, расцеловал и поспешил отдать распоряжения отрокам…

В Переяславль Мстислав, разгорячённый и усталый, добрался лишь к вечеру. Как оказалось, князь Владимир уже знал о волнениях в Киеве и совсем не удивился, выслушав короткий сбивчивый рассказ сына.

– В рост дают деньги Святополковы ростовщики-жиды. Чрез резы и сам Святополк, и ближние его бояре обогащаются, разоряют посадских людей. Резы же берут ныне такие, о каких отродясь на Руси не слыхивали, – спокойно заметил Владимир. – Берут резы месячные, третные и годовые. Третные резы взимают аж по три раза. Каждый же третный рез равен половине долга. Вот и считай, сыне: окромя исто[141], получает ростовщик-жидовин ещё в два с половиной раза более, чем дал. Может ли людин столько выплатить? Навряд ли. Вот и попадает он в кабалу. А за жидами бояре видные и сам Святополк стоят, их ведь куны и ногаты ростовщик в рост даёт. Надо бы не разрешать брать третный рез в третий раз. О том баил я боярам киевским – пущай бы посадские поуспокоились, – так нет же. Жадность, сыне, до беды доводит. Ещё иное здесь худо, Мстиславе. – Князь сокрушённо покачал головой. – Коли новая смута на Руси зачнётся, поганые опять подымутся. Уже ныне люди верные из степи мне доносят – Боняк с Шаруканом меж собой ссылку имеют. Мыслю, грядущее лето жарким будет. Потому, – заключил он, – как поедешь обратно в Новгород, побывай сперва в Чернигове, побай с братом Давидом о половцах. В Смоленске же вели воеводам рати готовить. Не ровён час, нагрянут, супостаты. Пойми, нынешняя рать – так, мелочь. Проведать порешил Боняк, сколь быстры дружины наши.

Владимир замолчал, в задумчивости плотно сжав губы, затем вдруг резко поднял голову и, улыбнувшись сыну, сказал:

– Обещал я тебе давеча своё «Поучение» прочесть. Ну что ж, послушай.

Он взял с маленького столика несколько листов харатьи[142], на которых неряшливым почерком были сделаны какие-то записи, и начал читать:

– «Поучение чадам своим. Я, худый, дедом своим Ярославом, благословенным, славным, наречённый в крещении Василий, русским именем Владимир, отцом возлюбленным и матерью своей Мономах…»

Мстислав слушал отца рассеянно. К чему весь этот перечень имён? Для чего ему, Мстиславу, тридцатилетнему человеку, уже много повидавшему на своём веку, выслушивать, как мальцу неразумному, какие-то поучения, пусть и написанные умело и со вкусом?

Глядя на склонившуюся над листом харатьи седую отцовскую голову, Мстислав недоумённо кривил уста. Что хочет сказать ему отец? Чем думает поразить? Неужели он, Мстислав, не знает всего того, о чём идёт речь в «Поучении»?

Тем временем Владимир продолжал ровным спокойным голосом:

– «Сидя на санях, промыслил о душе своей и похвалил Бога, который меня до сих дней грешного довёл. Да дети мои али иной кто, слыша про сию грамотицу, не посмеётся, а примет её в сердце своё и, не ленясь, начнёт так же трудиться.

Бога ради и души своей, страх имейте Божий в сердце своём и милостыню творите, не уставая, ибо то есть начало всякому добру. Если же кому не люба грамотица сия, то пусть не осудит, но так скажет: на дальнем пути, да на санях сидя, безлепицу си молвил.

Встретили меня послы от братьев моих на Волге, говоря: “Присоединись к нам, выгоним Ростиславичей и волость их отнимем, если же не пойдёшь с нами, то мы сами по себе будем, а ты сам по себе”.

Я сказал: “Даже если вы и разгневаетесь, не могу с вами идти, клятву преступать”.

И отпустив послов, стал я гадать по Псалтыри, в печали раскрыл её и прочёл: “Зачем печалишься, душа? Зачем смущаешь меня?”»

«Ну вот, теперь вдарился в воспоминанья. Сейчас начнёт о святости клятв молвить. Господи, сколько слов, сколько пустых речей!» – Мстислав начинал терять терпение, но, глубоко уважая отца за его победы и мудрые деяния, не посмел возражать и сделал вид, что он внимательно слушает «Поучение».

– «Если на коне ездить будете без оружия и если иных молитв не умеете молвить, то “Господи, помилуй!” повторяйте беспрестанно, втайне, ибо с молитвой всяко лучше, нежели с пустыми мыслями, ездить. Всего же паче убогих не забывайте, но как можете по силам кормите, и подайте сироте, и вдовицу защитите, не позволяйте сильным погубить человека. Ни правого, ни виноватого не убивайте, ни повелевайте убить его. От епископов, попов, игуменов с любовью принимайте благословенье и не устраняйтесь от них, любите их и заботьтесь и да примите от них молитву… от Бога. Паче всего гордости не имейте в сердце и в уме, но говорите: “Смертны есмы, сегодня живы, а завтра в гробу; всё, что Ты нам дал, не наше, но Твоё, поручил Ты его нам на малое время”»…

Когда Владимир замолк, переводя дух, Мстислав неожиданно спросил: