Олег Яковлев – Мстислав, сын Мономаха (страница 40)

Окна в башнях и нартексе, узкие и высокие, забраны были железными решётками. Своды башен завершались сверху чётко очерченными рядами полукружий-закомар.

Из-за башен выглядывал главный купол собора. Большой, полукруглый, расположенный на толстом мощном барабане, он чем-то напоминал воинский шлем-мисюрку.

Мстислав с раннего детства знал собор Спаса до мелочей, любил в нём бывать и на молитве, и при приёме отцом, тогда ещё князем черниговским, иноземных послов. Он с улыбкой вспоминал, какое действие оказывали на него речи отца, всегда полные глубокой мысли, спокойные и убеждающие; он, маленький, гордился своим отцом, столь знаменитым во всём мире, старался подражать ему в каждой мелочи, хотел быть похожим на него и огорчался, что так мал ростом, хил, слаб и худ.

Со слезами на глазах представлял себе Мстислав внутреннее убранство храма, ряды высоких массивных колонн, ярко горящие лампады и хоросы[143], крестильню с мраморной резной купелью, святых и апостолов в разноцветных ромейских одеяниях на иконах. Почему теперь этот прекрасный собор и весь этот родной и близкий его душе город, где прошло его детство, принадлежит другому, ничтожному князю Давиду, его двоюродному дяде, вовсе не достойному столь высокой чести, человеку, которому более всего подошла бы монашеская келья?!

С трудом отогнав тяжёлые навязчивые думы, Мстислав поднялся по крутой винтовой лестнице на украшенные дивными фресками хоры. Выслушав обедню, он через крытый переход направился в хоромы Давида.

Глава 40

Черниговский владетель встретил племянника восторженно, пылко целовал его и обнимал, но Мстислав тем не менее заметил, что радость дяди неискренна и что глаза Давида, серые и большие, с затаённой подозрительностью и беспокойством бегают по его лицу.

Мстислав с усмешкой, тщательно упрятанной в густых усах, смотрел на этого страдающего тяжёлой одышкой человека лет пятидесяти пяти, дородного и высокого, одетого в строгое платно из тёмно-лилового бархата, с сединой на висках и широкой, холёной, выкрашенной в красно-бурый цвет бородой.

Вот уже три года, со времени битвы на Молочной, Давид жил спокойно и тихо, не ведая никаких забот. Все тяготы управления, разбор судебных дел, сбор даней переложил он на плечи бояр и посадников, а сам проводил время в молитвах, часами читал умные богословские книги, которые собирал в библиотеке при соборе Спаса, основанной ещё его отцом Святославом, и предавался высоким мыслям о Господе, о тщете земного, о бренности бытия. Более ничего его в жизни не занимало.

И вот вдруг покой его нарушен, безмятежной жизни, чуял Давид, приходит конец, снова придётся ему воевать, снова он будет втянут в какой-нибудь дальний поход или в очередную смуту. Старый князь тяжело вздыхал.

Мстислав коротко осведомился, как здоровье дяди, его жены и маленьких Владимира и Изяслава. Давид в ответ замахал сокрушённо руками.

– Ох, сыновец, и не молви! Княгиня моя в добром здравии, сыны малые тож вроде не хворают, да иная печаль душу точит. Первенец мой, Святослав, оставил мир. Снял с себя одежды княжеские, облачился в рубище, ушёл в Печеры, к игумену Иоакиму. Баил тако: «Единый день пребывания в монастыре, в доме Божьей Матери, лучше, чем тыща лет мирской жизни. Умереть за Христа – приобретение, а на навозной куче сидеть, подобно Иову, – царствование». Уж как ни отговаривали его, не внял мольбам нашим. Сидит топерича у врат монастырских, яко нищий. И имя иноческое принял – Николай, в честь Николая Чудотворца.

Мстислав потупил взор. Он хорошо знал Святослава, прозванного за набожность Святошей, и прекрасно понимал, что тот, как и его отец, тяготился княжескими заботами. Но отчего Давид вдруг завёл разговор о непутёвом своём сыне?

Черниговский князь, впрочем, и не стал скрывать своих мыслей.

– Княгиня у Святослава осталась, сыновец, с малой дщерью. Вот я и мыслю дщерь Святославову, дабы не пропала девка, за Всеволода твоего отдать.

– Но, стрый, – улыбнулся Мстислав, – мал больно Всеволод-то мой. Подрастёт – поглядим.

«Видать, не без Ольгова наущенья здесь обошлось, – мелькнуло у него в голове. – Домогается нынче Ольг соуза с отцом, боится, слабость свою чует. И брата за собою тянет».

Вслух Мстислав сказал так:

– С отцом побаить о сём должон я. Но, думаю, сговоримся о помолвке. Дело нужное. Крепить соузы меж князьями надобно.

Давид просиял и пригласил племянника в трапезную, куда челядинцы уже носили яства и где молодые отроки, скромно стоящие у стен, готовились прислуживать князьям за столом.

Появилась в трапезной Давидова супруга, княгиня Феодосия – моложавая, смуглолицая, с чёрными большими глазами. Мать княгини была то ли из торков, то ли из берендеев, и дочери достались от неё восточные черты лица и смуглая кожа.

Следом за женой Давида к столу прошла Христина – довольная, улыбающаяся. Ей по нраву пришёлся Чернигов, а боль в голове постепенно стихла.

Столы ломились от яств, бурной рекой лилось вино, говорились велеречивые здравицы, одно за другим менялись блюда: лебеди в сметане, зажаренные целиком молочные поросята, рыба, соленья, овощи. К концу пира, уже поздним вечером, у Мстислава кружилась голова и рябило в глазах от красочных одеяний Давидовых ближников. В ушах у него звенело от гудков, гуслей, сопелей.

Наверху, над ними, в особом покое, вкушали трапезу обе княгини вместе с боярскими жёнами. Там царила благочинная тишина и велись негромкие беседы. Мстислав волей-неволей позавидовал Христине – ей не приходилось видеть и выслушивать столько, сколько ему. Вообще привыкший к строгости и суровости, воспитанный вдали от шумной суеты южнорусских городов, Мстислав с нетерпением ждал, когда же бояре разойдутся и можно будет перетолковать с Давидом о деле.

Но изрядно подвыпивший дядя едва держался на ногах и громко икал, красное хиосское вино текло у него по усам и бороде. Серьёзный разговор пришлось на время отложить.

Утром Давид показал Мстиславу новую каменную часть своих хором. В огромной гостиной зале трудились два молодых резчика по камню. Они украшали изображениями зверей и птиц и замысловатыми узорами две толстые колонны.

– Вельми знатные мастера, – хвалил Давид своих резчиков. – Гляди, сколь баско.

Он указал на искусно вырезанного на колонне большого тура. Мастера удачно передали его дикость, свирепость, в каждой его черте просматривались ярость и готовность к удару.

«Наши новгородские получше будут», – подумал с усмешкой Мстислав и тут же удивился тому, что считает новгородцев «нашими». Всё-таки прикипел он душой к этому городу.

Когда, наконец, князья расположились в палате в верхних покоях, Мстислав начал не спеша, тщательно обдумывая каждое слово, говорить о половцах.

– Верные люди шлют из степи недобрые вести. Боняк сговаривается с Шаруканом. Имеем догадку – вновь входят поганые в силу. Нынче вот уже приходили. Правда, ратью невеликою. Прошлым летом тож. Пора, стрый, дружину тебе готовить. И полки пешие такожде собирать. Чую, ратиться придёт.

– Ох, сыновец! – сокрушённо качая головой, со вздохом простонал Давид. – Нелегко нам ноне. Сам видал, верно, как ехал: поля пусты, безлюдье окрест, голод, нищета. Брат младшой Ярослав в Муроме – тож помочник плохой, тяжко страдает он от набегов булгар волжских да черемисов[144]. Но уж коли надобно вельми будет, так и быть, пошлю, коли Бог даст, дружину черниговскую и северскую на подмогу отцу твоему, князю Владимиру. Ибо князь Владимир – обо всей земле Русской радетель. Слава его на весь белый свет гремит. Сам я стар уж стал, куда мне на рать идти. А вот Ольг, верно, пойдёт, и сыны мои, Ростислав и Всеволод, такожде.

Мстислав смотрел на Давида со скрытым в глубине души презрением. Эх, гнать бы его из Чернигова в шею! Разве достоин этот трус и святоша княжить в столь славном граде – граде Мстислава Храброго, великого воина, который одолел в жарком единоборстве пред полками касожскими[145] знаменитого богатыря Редедю?! Но в то же время молодой князь сознавал, что прав был отец, когда сажал вместе со Святополком Давида на черниговский стол – он неопасен, как Ольг, во всём будет послушен, не выступит против, не начнёт ковать крамолы, испугается, всегда уступит в спорах.

Ещё раз восхитившись мудростью отца, Мстислав заключил:

– Ну что ж. Жди, стрый, вестей из Переяславля, от князя Владимира. Уговорились мы с тобой. Рати наготове держи. И князю Ольгу о том же молви.

Давид с видимой неохотой кисло кивал.

…Мстислав задержался в Чернигове почти на неделю. Он никак не мог оторваться от этого красивого, утопающего в зелени города, от воспоминаний детства. С грустью ходил по широким улицам; улыбаясь, смотрел на ярко освещённые солнцем церкви и голубую гладь реки; с упоением вдыхал чистый, созвучный душе черниговский воздух; выезжал за город и подолгу любовался зеленью лугов в излучинах Десны и густыми сосновыми лесами, убегающими за окоём в необозримую северную даль.

Возвратила молодого князя к делам Христина. Сильно соскучившаяся по своему городищенскому дому и по детям, она тихо, но настойчиво стала уговаривать мужа:

– Не пора ли нам ехать? Не довольно ли сидеть здесь?

Вняв уговорам жены, Мстислав наконец оставил этот такой родной и близкий ему город. По дороге, петляющей меж крутых приречных курганов, он выехал к Любечу – древнему городку, в котором в совсем недавнее лето проходил княжеский снем.