Олег Яковлев – Мстислав, сын Мономаха (страница 32)
«Нет, привиделось, ей-богу, привиделось», – убеждал он сам себя, но так и не смог успокоиться и поверить, что молодец ему не померещился и что если и был какой-то воин, то никак не тот, которого они оставили на съеденье волкам в лесу под Речицей…
Ходына нагнал Олексу и Велемира уже около Владимирова подворья.
– Куда ж ты подевался?! Уж мыслили, не попал ли ты Туряку в лапы, – с облегчением вздохнул Велемир.
– Да нет, друже! – рассмеялся певец. – Не поймать ему меня! Да и кто я? Подумаешь, гусляр!
– А не видал, за нами не погнался ли он? – нетерпеливо спросил Олекса.
– Да вроде нет. Я его песнью покорил, сребреник вот дал. – Уловив недоверчивые взгляды друзей, Ходына показал монету. – А после опрометью побежал он из корчмы, а куда – один чёрт ведает! Мыслю, други, – нахмурил он чело, – надобно нам из Киева убираться подобру-поздорову. Чую, признал тебя Туряк, Велемир.
– Ну, Ходына, оберёг ты меня от ворога лютого! – промолвил Велемир, заключая Ходыну в объятия. – Да поможет тебе Бог, друже!
…Отроки рассказали о случившемся боярину Мирославу, и тот, боясь лишнего шума, велел тотчас же собираться и трогаться в путь.
Поздним вечером, когда уже наступили сумерки, вереница обозов выехала из города через Лядские ворота и скрылась в темноте на широкой дороге.
Глава 34
Миновав Белгород, путники переправились по льду через Ирпень и, подгоняя коней – верных своих товарищей, коим доверялись всецело, – по заснеженному шляху быстро продвигались на заход. Густые леса Поднепровья, в которых отроки чувствовали себя по-домашнему спокойно и уютно, сменились степью, где каждый шаг сопряжён был со смертельной опасностью. Как знать, может, за высоким холмом или в глубокой, поросшей кустарником балке прячутся жадные до чужого добра половцы с калёными стрелами и арканами наготове?
Мирослав Нажир, не скрывая тревоги, то и дело высылал вперёд сторожу из семи – десяти воинов. В сторожу неизменно выезжал Велемир, иногда с ним отправлялся и Олекса, которому каждый раз с жаром приходилось доказывать боярину, что он хоть ещё и неопытен в ратном деле, но не уступает другим в силе и ловкости.
То ли помогли страстные молитвы Мирослава Нажира, то ли свирепый буран в степи, то ли бдительность сторожей, но посольский поезд благополучно, без затруднений и потерь, спустя несколько дней добрался до Межибожья – небольшого городка, раскинувшегося на низком берегу Южного Буга.
По обе стороны дороги близ Межибожья простирались топкие болота. Пригревало солнце, снег уже начинал таять, и двигаться дальше приходилось всё медленнее.
Достигнув берега Буга, Мирослав велел отрокам расставить шатры и вежи и учинить на два дня привал. Боярин был рад тому, что самая опасная часть пути осталась у них за спиной. За Межибожьем располагались земли Ростиславичей, которые конечно же не посмеют ничего сделать против послов Владимира Мономаха, ибо Владимир всегда защищал этих князей от гнёта Святополка и киевских бояр. Мирослав припомнил одно не такое уж давнее событие. Когда несколько лет тому назад князь Владимир был на полюдье в северных своих областях и ехал однажды берегом Волги, его внезапно настигли гонцы от Святополка и Святославичей – Давида и Олега.
– Пойдём, князь, на Ростиславичей, сгоним их с Теребовли, – убеждали послы.
Владимир ответил им так: «Могу ли я клятву преступить? Ведь клялись мы в Любече на кресте святом, говорили: “Каждый да держе вотчину свою”. И сей крест честной целовали».
Обиженные и обозлённые отказом гонцы уехали ни с чем, сердито бросив на прощанье: «А коли не пойдёшь с нами, то отныне мы сами по себе будем, а ты – сам по себе».
Тогда Святополк и Святославичи не решились на войну без поддержки Мономаха, а после уже и не предпринимали новых на них походов. В этом видели братья Володарь и Василько заслугу Владимира – он не давал разгореться пожару междоусобья и удерживал Святополка от нападений на Свиноград и Теребовлю. Многострадальная земля бужан и белых хорватов благодаря усилиям мудрого и дальновидного переяславского князя получила ряд лет мира…
Буг был ещё окован льдом, но боярин боялся переправляться через реку на конях, не зная брода. В это время лёд, как правило, становился уже хрупок, и можно было по неосторожности провалиться в холодную речную воду, потеряв и голову, и обозы с товарами.
– Проводника надобно сыскать, дабы по броду провёл, – говорил Мирослав, в озабоченности теребя перстами свою холёную, начинающую седеть бороду.
По его наказу Велемир отправился в Межибожье искать надёжного человека, на которого можно было бы положиться при переправе, Олекса же с Ходыной маялись от безделья у костра, глядя, как вздымается ввысь всепожирающее пламя.
– Вот погляди, Олекса, – указал Ходына на реку. – Как будто малая речка, узенькая, вроде какой-нибудь там Альты, Желани али Судомири. И не поверишь, что се – Буг. Сотни вёрст впереди у сей реки, сотни притоков. Река ведь яко жизнь человечья. Какая – короткая, какая – долгая. Бугу выпала жизнь долгая, счастлив он, бурлит от радости, кипит в вешнюю пору и всё несёт, несёт воды свои к Чермному морю.
– Чудной ты, Ходына, – засмеялся Олекса. – О рецах баишь, будто о живых.
– Да они и есть живые. То сейчас, подо льдом, кажется, что мёртвые. Весна настанет – сам узришь. К тому же все реки разные. Вот, к примеру, Днепр. Река добрая, могучая, яко великан-храбр. Волхов – бурный, непокорный, течёт, куда ему вздумается – то в одну сторону, то в другую. Двина – холодная, стойно северная красавица. Припять – ленивая, коварная, с болотами по берегам. Стугна – злая. Хошь, спою?
За разговорами Олекса и Ходына не заметили, как наступил вечер, стемнело и над берегом Буга воцарилась ничем не нарушаемая тишина. Отроки разбрелись по вежам, и, кроме двоих друзей, никто не сидел у костров.
С одного из возков, доверху заполненного соломой, внезапно донёсся негромкий шорох.
– Верно, мышь какая завелась в соломе, – предположил Олекса, но Ходына вдруг выразительно поднёс палец к устам, поднялся и, ухватив друга за руку, потянул его за собой.
Неслышно ступая, они подкрались к возку. Ходына осторожно разгрёб солому, и перед изумлённым Олексой возникли освещаемые светом костра чьи-то ноги в лаптях.
– Вот и мышь тебе, – громко сказал Ходына. – А ну, вставай!
Ноги тотчас скрылись в соломе, раздался снова шорох, и через несколько мгновений из соломы высунулась большая круглая голова с редкими, коротко остриженными волосами. Человек испуганно хлопал выпученными глазами и беспрерывно икал, видимо, от страха.
– Вылазь, вылазь, – с насмешливой улыбкой сказал ему Ходына и пояснил Олексе: – Видать, беглый.
Неизвестный послушно спрыгнул с возка и, понурив голову, весь дрожа, встал в полный рост перед Ходыной.
Это был невысокий щуплый мужичонка лет тридцати пяти или чуть менее, одетый в рваный тулуп и лапти. Худое измождённое лицо его со впалыми щеками и синяками под глазами говорило о перенесённых невзгодах.
Тонким слабым голосом, чуть не плача, мужичонка истошно завопил:
– Други, христиане добрые, не губите, не губите! Христа ради, не губите!
Он рухнул перед Олексой и Ходыной на колени и уткнулся лицом в снег.
– А ну, встань! – прикрикнул на него Олекса. – Сказывай, кто таков и почто в обозе нашем прятался!
Мужичонка, всхлипывая и размазывая по щекам текущие из глаз слёзы, быстро, скороговоркой залепетал:
– Редькой меня кличут. Закуп я боярина Путяты Вышатича. Жили мы ранее, как все вольные людины, вервью[134], рожь сеяли, скотину растили, да единожды пришли на нашу голову поганые сыроядцы, выжгли все посевы, скот угнали, многих из нашего села в полон увели. Я тогда в хлеву схоронился, вот и не сыскали меня вороги окаянные. А после – куда денешься – пришёл к боярину Путяте, бухнулся в ноги: помогай, мол, родимый! Ну, дал боярин купу, сделал закупом своим, велел отрабатывать на ролье его. А резы нынче таковы, что и не расплатишься. Уж чего токмо не было – и на правёж водили, кнутом стегали до полусмерти, и хлеб последний тиуны проклятые отбирали! Не вынес я притеснений, убежал от боярина. Проведал, посольство в Угрию едет. Ну, я и порешил: пристану к вам неприметно. Авось не прогоните. Слыхал, у угров много наших живёт, да и порядки там получше, чем на Руси. Об одном мыслю: не выдавайте меня боярину Путяте. Он меня холопом сделает, а то и сгубит вовсе! Ради Христа, не выдавайте, люди добрые!
– Пойду к боярину Мирославу, – прервав мольбы и сетования незнакомца, сказал Олекса. – Он пущай и решает, как с сим человеком быти.
Молодец поспешил к боярскому шатру, растолкал дремавших у порога гридней и велел немедля разбудить Мирослава.
Лениво продирая заспанные глаза и недовольно ворча, боярин нехотя выслушал взволнованного Олексу.
– Закуп беглый, от Путяты, пристал к нам. В возке в соломе нашли мы его!
Мирослав зевнул и, махнув рукой, вымолвил:
– Не ловить беглецов еду, но посольство править. Пущай остаётся у нас сей закуп. Боярин сам виновен, что от него бегут. Не мне его глупости исправлять. Ступай-ка спать, Олекса. Ну их всех!