Олег Войтюк – Проект «Верба». Дело 774/Э (страница 6)
– Это модифицированная камера Кирлиан, – объяснил Гордеев сиплым голосом. – Но мы пошли дальше. Она снимает не просто свечение кончиков пальцев. Она пытается зафиксировать энергоинформационный контур всего биополя. А наш маленький друг, – он похлопал по корпусу прибора с зелёным экраном, – преобразует эти данные в условные цвета и формы. Пока примитивно. Но ты, как живой датчик, должен научиться видеть тоньше. Она кивнула Гордееву. Тот щёлкнул тумблером. Аппарат звучал тихим, ровным гудением. Камера освещалась изнутри мягким фиолетовым светом.
– Я буду смотреть на экран? – спросил Олег.
– Нет, – ответила Сорокина резко. – Экран – это костыль. Проверка. Ты будешь смотреть на людей и чувствовать. Аппарат скажет нам, насколько ты точен.
– Задача проста, – сказала Сорокина. – Таня будет испытывать эмоции. Ты – с завязанными глазами – должен определить какие именно. Не по дыханию, не по звуку. По полю. Начнём с базы. Дверь открылась. Вошла медсестра проекта, Таня, молодая, круглолицая девушка, которая иногда приносила ему лишнюю порцию компота. Она улыбнулась Олегу, неуверенной профессиональной улыбкой и села на стул перед камерой.
– Готов? – спросила Сорокина. – Первое состояние нейтральное спокойствие. Сосредоточься на пространстве перед тобой. Не пытайся увидеть. Попытайся ощутить плотность, температуру, движение… Олегу завязали глаза плотной, светонепроницаемой повязкой. Мир погрузился в тёмно-красную мглу. Он слышал только гул аппарата и собственное дыхание.
– Ага, – пробурчал инженер. – База фиксируется. Альфа-ритм, поле ровное. Идём дальше. Олег напрягся. Сначала было ничего. Потом, постепенно, из темноты начало проступать… присутствие. Не форма. Скорее, облако. Рассеянное, тёплое, ровно пульсирующее. Как спокойное озеро. – Она… спокойная, – сказал он неуверенно. – Тихое, тёплое поле. На экране у Гордеева замигали зелёные точки, сложившиеся в ровный, медленно пульсирующий овал.
– Таня, вспомни что-то очень приятное, – скомандовала Сорокина. – День рождения в детстве. Подарок.
– Радость, – выдохнул Олег. – Яркая, лёгкая. Как… как жёлтый цвет. Тишина. И вдруг поле перед Олегом вспыхнуло. Не светом. Ощущением. Оно стало ярче, легче, в нём появились быстрые и игривые завихрения. Тепло усилилось, стало почти золотистым. И главное – появился цвет. Не в глазах. В его воображении, рождённом чистыми тактильными ощущениями поля. Ярко-жёлтый с искорками оранжевого.
– Попадание, – констатировал Гордеев. – Эмоциональный всплеск, спектр смещается в тёплую зону. На экране овал заиграл всплесками оранжевого и жёлтого.
Так они работали дальше. Таня по команде вспоминала страх – поле сжалось, стало холодным, колючим, серо-синим, злость – горячий, рваный, багровый сгусток, бьющийся, как сердце, грусть – тяжёлое, тянущееся вниз, тускло-фиолетовое облако. Олег учился. Его описания становились точнее, он уже не говорил «плохо» или «страшно». Он говорил: «холодные иголки», «тяжёлая, липкая темнота», «рваный багровый шар».
– Хорошо, – сказала, наконец, Сорокина. – А теперь сложнее. Таня, подойди к Олегу и положи руку ему на плечо. Олег, не снимая повязки, опиши не её общее состояние, а то, что идёт от точки контакта. Самый чистый сигнал.
Олег почувствовал лёгкое прикосновение через рубашку. И сразу же – поток. Не просто общее поле, а сфокусированную струю. И в ней… замешательство. Лёгкая жалость к нему, к ребёнку в проекте. И что-то ещё. Глухая, фоново-тревожная нота, не связанная с моментом. Личная.
– Она… жалеет меня, – тихо сказал Олег. – И она… чего-то боится сама. Не здесь. Дома. Что-то с мамой?
– Мать Тани болеет раком лёгких, – сухо констатировала Сорокина. Олегу показалось, в её голосе прозвучало удовлетворение. – Информация засекречена. Ты считал не наведённую эмоцию, а фоновую, глубинную. Отлично. Прикосновение резко исчезло. В поле Тани взметнулась вспышка удивления и смущения. На экране – хаос цветов.
– Ты начинаешь различать спектр, – сказала Сорокина, подходя к экрану, где замерла сложная, многоцветная диаграмма. – Запомни, каждая эмоция – это не абстракция. Это конкретная частота вибрации поля. Конкретный паттерн. Грубо говоря, это свет разного цвета, только невидимый для обычного глаза. Гнев – красный, низкочастотный, разрушительный. Страх – синий, сжимающий. Радость – жёлтый, расширяющий. Любовь, агапе… – она сделала паузу, – это белый свет. Полный спектр. Целостность. Олегу сняли повязку. Он заморгал на свету. Таня, избегая его взгляда, быстро вышла из лаборатории.
– А… а как слепой Вартимей увидел Иисуса в толпе? – вдруг спросил он, вспомнив недавний семинар с отцом Андреем. Олег смотрел на свои руки. Они казались ему теперь не просто руками. Они были датчиками, способными улавливать эти невидимые цвета.
– Хороший вопрос, – сказал инженер, затягиваясь. – Если поле человека – источник такого света, то Иисус, по логике наших гипотез, должен был излучать поле колоссальной мощности и… совершенной чистоты. Такой «белый свет» в кромешной тьме человеческих страхов, болезней и злобы. Слепой, чьё обычное зрение не работало, мог быть гиперчувствителен к другим способам восприятия. Он не увидел Его глазами. Он почувствовал Его, как маяк в бушующем море. И его вера, его крик – это была попытка настроиться на эту частоту, подключиться к этому источнику. «Вера твоя спасла тебя» – это констатация факта – ты настроил свой приёмник на нужную волну и получил исцеляющий сигнал. Сорокина и Гордеев переглянулись.
Олег молча переваривал это. Его собственный, детский опыт обретал пугающие, грандиозные масштабы. Он учился не просто трюку. Он учился языку, на котором болели и исцелялись, на котором лгали и любили.
– Практическое следствие – голос Сорокиной вернул его в комнату. – Если ты можешь чувствовать эти поля, ты можешь научиться и генерировать их. Сознательно. Не просто испытывать радость, а излучать паттерн радости. Не просто бояться, а создавать вокруг себя паттерн страха. Или – что гораздо сложнее – паттерн бесстрашия, покоя и уверенности. Это и есть основа того, что в мистике называют «силой взгляда», «харизмой», «внушением». Никакой мистики. Физика поля и управляемая нейропластичность.
– Домашнее задание, – сказала она, глядя на Олега своими ледяными глазами. – Сегодня, во время ужина в столовой, выбери одного человека. Не смотри на его лицо. Попробуй почувствовать его поле. Определи доминирующую эмоцию. А потом… попробуй незаметно, мысленно, послать ему обратно противоположную. Если человек зол – тихий импульс покоя. Если грустен – лёгкую искру любопытства. И наблюдай. Не за результатом. За процессом внутри себя. За тем, как твоё собственное поле откликается на эту работу. Она выключила аппарат. Гул стих, оставив после себя звонкую тишину.
Олег кивнул. Он вышел из лаборатории и мир в коридоре казался уже другим. Проходящие мимо сотрудники, охранники, другие испытуемые – все они были теперь не просто людьми в одежде. Они были ходячими сияниями, разноцветными туманами радости, страха, усталости, надежды. Он шёл, и его новая, тонкая кожа – кожа души – щекотала от этого невидимого буйства красок.
Он чувствовал себя одновременно всемогущим и беззащитным. Он начал читать книгу, которую раньше даже не подозревал. И теперь он не мог оторваться. Даже если бы захотел.
ГЛАВА 7. Охота.
Сытость оказалась обманчивой. Она притупила остроту голода, но разожгла другую, более тонкую и опасную чувствительность. Теперь, когда живот не сводило спазмами, Олег мог сосредоточиться на новом мире, открывшемся перед ним. И этот мир давил.
Он шёл по вечерним улицам райцентра и каждый прохожий был для него не просто человеком, а открытой книгой, написанной на языке цвета и вибраций. Вот от женщины в дублёнке веяло усталым фиолетовым раздражением –
Это было не просто «видеть». Это было «слышать» на уровне кожи и внутренних органов. Всеобщий хор человеческих драм, спетых в полевых искажениях. Через час такой ходьбы у Олега начала раскалываться голова. Он чувствовал себя как человек, внезапно получивший рентгеновское зрение в переполненном метро – слишком много информации, слишком откровенно и слишком больно.
Ему нужно было отключиться. Спрятаться. Не только физически. Спрятать это новое зрение.
Он свернул в маленький скверик с покосившимися лавочками и ржавой детской горкой. Сегодня была пятница и в центре сквера, у фонтана, который не работал уже лет десять, собралась молодёжь. Человек двадцать. Громко смеялись, играла музыка из колонки. Их общее поле было буйным, пёстрым коктейлем из гормонального возбуждения, дешёвого пивного веселья и подспудной, тоскливой скуки провинциального вечера.
Олег присел на дальнюю лавочку в тени клёна, закрыл глаза, пытаясь отгородиться. Не помогало. Шум полей был громче, чем их голоса. Он чувствовал, как к нему время от времени тянутся любопытные щупальца внимания – кто этот странный тип, сидит один? – и тут же отваливаются, не найдя ничего интересного.