Олег Войтюк – Проект «Верба». Дело 774/Э (страница 5)
ГЛАВА 5. Тень в городе.
Город встретил его запахом дизеля, влажного асфальта и острой, неуловимо знакомой тоски. Не большой город – райцентр, но после леса и мёртвой деревни он казался Вавилоном. Пятиэтажки-хрущёвки, заляпанные грязью, редкие машины, прохожие, спешащие по своим делам не поднимая голов.
Олег стоял у автовокзала, втиснутый в угол между киоском «Пиво-Воды» и зарешеченным окном кассы. Ферзь лежал в кармане, тяжёлый и молчаливый. Деньги он нашёл в бане, в жестяной коробке под пологом – несколько потрёпанных сотенных и пятирублёвки.
Ему нужно было есть. Нужно было думать. Но мозг, перегруженный голодом и стрессом, отказывался работать. Мысли метались: документы, деньги, безопасность, еда, еда, ЕДА.
Он заставил себя дышать глубже. Сосредоточься. Не на мыслях. На ощущениях.
Он закрыл глаза на секунду, отгородившись от визуального шума. И сразу же мир навалился на него с другой стороны.
Здесь, в людском муравейнике, «поле» было не чистым потоком леса или мёртвой тишиной деревни. Оно представляло собой бурлящий и разноцветный хаос. Каждый прохожий нёс вокруг себя сгусток эмоций, мыслей, намерений. Большинство – серые, усталые, замутнённые рутиной и мелкими заботами. Но некоторые выделялись.
Вот женщина с авоськами – от неё шёл ярко-жёлтый, тёплый поток нетерпения и любви –
Олег открыл глаза, оглушённый. Это было слишком. Слишком много информации. Он хотел заткнуть этот новый орган чувств, но не знал как.
И тогда он увидел его.
Мужчина в дешёвом спортивном костюме, стоявший в очереди в кассу. Ничем не примечательный: средних лет, с обычным лицом. Но его поле…
Оно было не цветным. Оно было колючим. Серым, сгущённым, словно туман из ржавых иголок. И эти иголки были направлены на спину впереди стоящей пожилой женщины. Они цеплялись за её потрёпанную сумку, ощупывали её, выискивая слабое место. В поле мужчины пульсировало не просто желание украсть. Жажда – острая, липкая, как слюна. Жажда чужого, лёгкой наживы, риска.
Олег замер. Он видел преступление до того, как оно случилось. Не логикой, а чувствами.
Инстинкт сказал, предупреди. Разум прошептал, не высовывайся. Ты сам вне закона и тебя ищут.
Он отвернулся, сделал шаг в сторону. Но его собственное поле, взбудораженное, не справилось. Оно невольно, как магнит, притянуло к себе внимание.
Мужчина в спортивном костюме вдруг повернул голову. Его взгляд, быстрый и скользкий, как ящерица, пробежал по Олегу. Задержался на мгновение – достаточно, чтобы зафиксировать чужого, нищего, нервного парня с пустым взглядом. В поле вора вспыхнула дополнительная игла – настороженность, оценка угрозы. Потом пренебрежение. Бомж – не опасен.
Женщина получила сдачу, повернулась и пошла к выходу. Вор сделал полшага за ней, его рука уже скользнула в карман.
Олег не выдержал. Он не стал кричать или двигаться. Он просто… послал импульс.
Чистое, простое чувство. То самое, которое он поймал у родника – ощущение покрова, безопасности и незыблемости. Он направил этот тёплый, золотистый сгусток в её поле, как мягкий толчок в спину, заставляющий оглянуться. Одновременно – едва уловимое ощущение пристального внимания, направленное не в лоб, а как бы в пространство рядом с вором, создавая у него подсознательное чувство, что за ним наблюдают.
Женщина, уже у дверей, вдруг вздрогнула и обернулась, словно вспомнив что-то. Её рассеянный взгляд скользнул по лицу вора, который в этот момент как раз вёл пальцами к молнии её сумки. Для неё это было просто мимолётное столкновение взглядов. Для него – вспышка паники. Ему показалось, что она его видит и поняла. Он резко отдернул руку, сделал вид, что поправляет шнурки и бормоча что-то зашёл за угол.
Женщина, недоуменно пожав плечами, ушла.
Олег стоял, прислонившись к стене и дрожал мелкой, частой дрожью от напряжения и от осознания. Он только что не просто увидел намерение, а повлиял на реальность своим собственным полем. Без слов и без жестов.
Это было страшнее, чем разрезать облако. Облако было бездушным. Это – было вторжением в чужую волю. Мягко, почти незаметно, но насильно.
Его тошнило. Он шагнул прочь от вокзала, уходя вглубь спального района, стараясь слиться с серой массой панельных домов. Ему нужно было есть. Теперь – любой ценой.
Он наткнулся на маленький магазинчик «Продукты» с запотевшими стёклами. За прилавком – крупный, угрюмый мужчина с бычьей шеей и наколкой, «не забуду мать», на сгибе руки. Он что-то сердито бубнил, протирая стойку грязной тряпкой.
Олег зашёл. Вокруг был запах колбасы, сыра и хлеба который ударил в голову, вызвав спазм в животе. У него оставалась одна сотенная. Он подошёл к прилавку, взял батон самого недорого хлебы.
– Сто десять, – буркнул продавец, не глядя, продолжая тереть уже сияющую стойку.
– У меня… сто, – тихо сказал Олег.
– Тогда хлеб обратно.
Олег посмотрел на хлеб – это была его последняя надежда. Отчаяние снова подкатило к горлу. Он не мог позволить этому случиться.
И тогда, глядя на хмурое, недружелюбное лицо продавца, он сделал то, что сделал с вором, но наоборот. Он подавил в себе страх, нужду, унижение. Внутри себя он нашёл то немногое, что у него оставалось: не просьбу, а уверенность в простом человеческом обмене. Ощущение, что он просто покупает хлеб, как миллионы людей до него. Что это нормально. Он не посылал это чувство, как щит или удар. Он просто… стал им. И позволил этому состоянию мягко, ненавязчиво излучаться наружу.
Он сказал спокойно, протягивая сотню. – Домой тороплюсь, ужинать. Он даже улыбнулся, словно вспомнил что-то хорошее, и простое.
Продавец взглянул на него. В его поле, густом и тяжёлом как глина, что-то дрогнуло. На секунду раздражение забылось. Он нахмурился, но это была уже не злая гримаса, а просто привычное движение лицевых мышц. Он пробормотал: «Ладно, ладно, чёрт…», почти машинально взял сотку, швырнул её в ящик и сунул Олегу батон. Потом, глядя куда-то поверх его головы, потянулся к полке, схватил с неё что-то и швырнул на прилавок рядом с батоном.
Круглая, жёлтая плавленая сырковая масса в целлофане. «Дружба».
– На. И это бери. Вид у тебя, будто с того света, – проворчал он, уже отворачиваясь к полкам с сигаретами, явно считая разговор законченным. Голос был хриплым, но без прежней агрессии. Как будто он на секунду забыл, зачем вообще спорил с этим бродягой, и действовал на автопилоте какой-то глупой, полузабытой жалости.
Олег остолбенел на секунду, потом схватил батон и сырок, пробормотал сиплое спасибо и выскочил из магазина. Он зашагал прочь, потом свернул в грязный подъезд и прислонившись к стене, начал жадно есть. Во рту стоял ком горечи, не от хлеба. Он только что сделал это снова. Снова использовал эту… штуку внутри себя. Сначала – чтобы остановить преступление. Или просто чтобы доказать себе, что может? Потом – чтобы выпросить еду. Нет, не выпросить. Чтобы заставить отдать больше, чем положено. Он стал вором другого рода. Вором выбора, вором милости. И самое ужасное – это было легко, слишком легко.
Батон и солёный сырок лежали в желудке мёртвым, но сытным грузом. Ферзь в кармане жёг бедро, словно уголь. Город шумел за стеной подъезда, полный серых, цветных, колючих полей, полный человеческих драм, которые он теперь мог видеть как рентгеном.
Он вытер лицо рукавом. Дрожь постепенно утихла, сменилась ледяной, и пустой ясностью.
Он понял сегодня две вещи. Первая: его дар работал не только с облаками и водой. Он работал с людьми. Сильнее, чем он думал. Вторая, и более страшная: этот дар был опасен. Не только потому, что его искали те, кто о нём знал. А потому, что он сам мог стать тем, кого стоит бояться. Тенью, которая меняет чужие решения и чувства. Сначала – сырок. Потом – что? Кошелёк? Чужую жизнь?
Он вышел из подъезда. Вечерело. Фонари зажглись тусклыми жёлтыми точками. Он шёл по улице, и теперь уже сознательно, как слепой с новой тростью, водил своим вниманием по полям прохожих. Учился отличать просто усталость от глухой депрессии, радость от истеричного возбуждения.
Он был в городе, в самом сердце человеческого муравейника. И он был вооружён. Не ножом, а знанием, которое могло быть и лекарством, и ядом. И которое он уже начал использовать как рычаг, чтобы выжить.
Вопрос теперь стоял не «что я могу?». Вопрос был: «как мне этим пользоваться и при этом остаться человеком?»
А ответа, как и памяти, у него не было. Только холодный ферзь в кармане, тикающий, как метроном, отсчитывающий время до новой встречи с его прошлым. Или с тем монстром, в которого это прошлое могло его превратить.
ГЛАВА 6. Урок – эмоциональный спектр.
Воздух в лаборатории пах озоном и жжёной изоляцией – знакомый запах высокого напряжения. Олегу было двенадцать, и сегодня его привели не в белую комнату, а в помещение, напоминавшее гибрид фотостудии и операционной. В центре стоял странный аппарат, камера с матовым стеклом, окружённая блестящими электродами и проводами, ведущими к осциллографу и другому прибору с зелёным экраном.
– Сегодня, Олег, мы переходим к визуализации, – сказала Сорокина. – Вернее, к сенсорике следующего уровня. До этого ты чувствовал поле предметов – их статичную суть. Сегодня будем работать с живым, изменчивым полем человека. С эмоциями. Доктор Сорокина была в своём белом халате, но сегодня её глаза горели особым, почти хищным интересом. Рядом с ней, куря самокрутку у открытой форточки, стоял костлявый мужчина в засаленном свитере – инженер Гордеев, главный по «железу» проекта.