Олег Волховский – Царь нигилистов - 6 (страница 15)

– Тебе бы только перечить, – вздохнул царь.

– Это я для храбрости, – объяснил Саша. – Папа́, дело в том, что мы сейчас на одного Якова Ивановича извели плесень из пяти лабораторий: Петергоф, Киев, Москва, Первый кадетский и Константиновский дворец.

– Московская пропала, – заметил Склифосовский.

– Совершенно верно, – кивнул Саша. – Московскую сгубили, потому что не знали, что фильтрат портится за несколько часов. Теперь знаем. Но я не могу утверждать, что мы знаем про неё всё. Может быть, это не последняя пропавшая партия.

– Теперь есть ещё Сухопутный госпиталь, – заметил Пирогов.

– Да, Николай Иванович, – сказал Саша. – Ваша помощь совершенно неоценима. И, к сожалению, до сих пор не оценена.

– Николай Иванович, – обратился к хирургу папа́.

Пирогов встал.

– Ты награждён орденом Святой Анны первой степени, – провозгласил царь. – Указ уже готов.

– Благодарю, государь, – с достоинством сказал Пирогов и поклонился.

– А крест? – поинтересовался Саша. – И звезда?

– Выдаст Капитул Ордена.

Саша чуть не сказал: «ОК».

– А Склифосовский? – поинтересовался он. – Одно выделение туберкулёзной бактерии чего стоит!

– Анна третьей степени, – сказал царь.

– Это, которая в петлице? – поинтересовался Саша.

– Да, – подтвердил папа́.

Это, кажется, было не то, чтобы круто. Но Склифосовский, вроде, был доволен, встал и поблагодарил государя.

Андрееву достался Станислав самой младшей третьей степени. Дворянство орден давал, но только личное.

И на этом царские милости кончились.

Саша встал.

– Поздравляю всех, – сказал он.

И поднял бокал с яблочным квасом, ибо лимит на шампанское был исчерпан.

– За новых кавалеров!

Все выпили.

Саша сел и продолжил.

– Папа́, я не договорил. Отлично, что теперь нашу плесень будут выращивать и в Сухопутном госпитале. Но даже, если мы при каждом госпитале заставим нашими плошками все подвалы, мы сможем спасти максимум одного человека в месяц. Как мы будет его выбирать? По жребию? По царской милости?

– И что ты предлагаешь? – спросил папа́.

– Промышленное производство, ибо сфера применения нового лекарства огромна. Почти все инфекции, часть детских болезней, восстановление после ранений и травм. Нужно разработать метод промышленного производства. Мне представляется, что-то вроде пивного завода, где в огромных медных цилиндрах растёт наша плесень.

– Не сейчас, – сказал царь. – Но казна, конечно, поучаствует.

– Проблема не только в деньгах, – сказал Саша. – То, что мы сейчас колем… Честно говоря, я каждый раз боюсь, что кто-нибудь умрёт. Это некая смесь, как действуют отдельные компоненты, вообще говоря, неизвестно, а состав непостоянен. Нам надо выделить чистое вещество. Это должен быть белый кристаллический порошок, который надо будет растворять перед каждой инъекцией… как я вижу. А для этого мне нужна команда химиков.

– Думаю, Ходнев тебе сможет кого-то порекомендовать, – предположил папа́.

– То есть «добро» у меня есть?

– Конечно.

27 декабря приехал победитель Шамиля, наместник Кавказа, генерал-фельдмаршал Барятинский. Собственно, фельдмаршалом царь сделал его 6 декабря, когда Саша занимался спасением Ростовцева и несколько выпал из политической повестки.

Барятинского принимали император с императрицей и ему представлялись все великие князья.

Во время развода Семёновского полка царь приказал взять на караул и прокричать «ура» в честь Барятинского, а потом его обнял.

В общем, новоиспечённого фельдмаршала чествовали, как человека, который смог закончить кавказскую войну, в которой увязли по самые уши, и уже звучали голоса, что пора бы вообще оттуда свалить и перестать тратить миллионы на кавказскую армию. И тут-то Барятинский и пленил Шамиля.

А вечером был «урок танцев».

«Уроками танцев» назывались детские балы в Аничковом дворце у дяди Низи, то есть великого князя Николая Николаевича – младшего брата царя.

У входа во дворец трубками Гейслера была сделана надпись: "С Рождеством Христовым", которая светилась нежно-сиреневым.

И Саша понял, что электростанция назрела.

У ворот было рассыпано конфетти и лежала в снегу пара развернутых в спирали мотков серпантина, видимо, кто-то начал праздновать. На безобразие угрюмо смотрел местный дворник.

Когда питерские труженики метлы и лопаты начнут его проклинать? Или уже?

В танцевальном зале у дальней стены, между мраморными колоннами, стояла большая ёлка и доходила почти до потолка. На ней висели традиционные фрукты, орехи, пряники, конфеты и фигурное печенье, и горели пожароопасные свечки.

На окнах были тяжёлые золотые шторы, а с потолка свисали хрустальные люстры с зажженными свечами, отражаясь в высоких зеркалах.

Саша пришёл в синем гусарском мундире с крестом Святого Владимира на шее и звездой на груди. Утром он спросил у Гогеля, можно ли носить с военным мундиром гражданский орден. Владимир-то и без банта, и без мечей, хотя и второй степени.

– Можно, – подтвердил гувернёр, – заслужите и военный.

– Я бы предпочёл, чтобы не было войны, – заметил Саша.

Он волновался, не заметит ли публика, что мундир не от Норденштрема, а от Степана Доронина. Отвлечёт ли орден внимание присутствующих?

– А остальные награды? – поинтересовался Гогель.

У Саши было ещё четыре российских: Андрея Первозванного, Александра Невского, Анны первой степени и Белого Орла, данные при рождении. И два иностранных: Прусский орден Чёрного орла и Гессенский Орден Людвига первой степени. За что эти, Саша понятия не имел.

– Ну, я же не новогодняя ёлка, – возразил он вслух.

«И не Леонид Ильич Брежнев», – подумал он про себя.

– И это все лишь уроки танцев, а не официальный приём, – добавил он.

Танцевать, правда, было решительно не с кем. Тина за границей вместе с семьёй принца Ольденбургского и почему-то Серёжей Шереметьевым. Жуковская – на взрослых балах. Даже Женя Лейхтенбергская с матерью в Париже.

Оставалась супруга хозяина торжества Александра Петровна, старшая сестра Тины. Александре Петровне было едва за двадцать, но она была три года замужем и имела сына Николая.

Второй интересной дамой была, собственно, Тютчева Анна Фёдоровна, которая на правах гувернантки пасла сестрёнку Машу.

Остальные присутствующие особы были откровенными нимфетками младше шестнадцати лет. Иногда симпатичными. Но, о чём с ними разговаривать, Саша не представлял совсем.

Анна Фёдоровна была бы неплохим вариантом для флирта, если бы не радикальная разница в возрасте. Не красавица, но зато и не дура. Единственно что славянофилка. Да, славянофилка – это, конечно, диагноз. Зато простит отдавленные ноги, ибо ребёнок. Да и слухи вряд ли пойдут, всё-таки в матери годится. В общем, «мне нравится, что вы больны не мной».

Поскольку бал был маленький, домашний и вообще для своих, открывал его не полонез, а вальс.

Саша подошёл к Тютчевой поклонился и сказал, как положено по этикету:

– Не откажите мне в удовольствии танцевать с вами.

– Ох! Александр Александрович! – вздохнула Тютчева. – Я же на службе!

Саша покосился на сестру, которая самозабвенно кружилась около ёлки без всяких кавалеров и кажется дополнительной опеки не требовала. К тому же за ней следила помощница Тютчевой мадемуазель Тизенгаузен.