Олег Волховский – Царь нигилистов - 5 (страница 14)

В тот же вечер Саша списался с Мамонтовым.

«Сегодня смотрел завод моего дяди герцога Лейхтенбергского. Честно говоря, возлагал на него надежды как на возможное место для телефонной станции. Но он распродан по частям, и гальванические батареи отошли новым владельцам. Остался никому не нужный лом.

Помещение занято складами сухопутной таможни. Ведомство казённое, и я попробую выпросить комнатку у отца, но не уверен, что вообще стоит связываться с казённым имуществом.

Зато у меня возникла идея перейти с дорогой энергии батарей на энергию генераторов и построить электростанцию для питания и телефонов, и, возможно, освещения города.

Борис Семенович Якоби рассказал мне о трубках Гейслера, которые светятся при пропускании через них тока. Думаю, их можно усовершенствовать, чтобы они давали больше света. Будем экспериментировать».

После отъезда Гримма Яков Карлович Грот воспрянул духом и начал возрождать свои порядки.

Выразилось это в возвращении ежедневного русского чтения, которое Гримм полностью заменил чтением на иностранных языках.

Начали с «Одиссеи» в переводе Жуковского, и это было тяжёлым испытанием. Гекзаметр убаюкивал так, что Саша начал клевать носом.

– Александр Александрович! – окликнул Грот.

И Саша проснулся.

– Извините Яков Карлович, – сказал он. – Но для меня это очень медленно. Можно, я сам прочитаю, а потом сдам какой-нибудь зачет.

– Хорошо, – согласился Грот с интонацией, не сулившей ничего хорошего.

На следующее утро Саша честно взялся читать сам, и понял, насколько опрометчиво поступил. Печатный текст усыплял ничуть не меньше. Тот факт, что Саша в общих чертах знал содержание, спасал мало, ибо в именах второстепенных персонажей и их родственных связях было совершенно нереально разобраться.

Например, Саша положительно не помнил, кто такие Эгист и Атрей. Википедию мне, Википедию!

За неимением последней, он стал выписывать незнакомые имена, чтобы потом предъявить Гроту в качестве доказательства прочтения и заодно спросить, кто это.

Метод сработал, и персонально для Саши скучное чтение было заменено периодическими экскурсами в древнегреческую мифологию.

Что было явно полезнее для расширения эрудиции.

Саша вообще недолюбливал аудиокниги. Слушать и больше ничего не делать всегда казалось ему недопустимой потерей времени. А прослушивание за рулем грозило утратой контакта с дорогой и представлялось безответственным.

«Одиссеей» дело не ограничилось. За ней в плане стояли «Записки охотника», от которых Саша отбоярился, сказал, что недавно перечитывал.

Но после Тургенева его с Володькой ждало нечто худшее. А именно Яков Карлович притащил свежеизданный перевод с малороссийского «Украинских народных рассказов» некоего Марко Вовчока. Перевод был Тургенева, но это не спасало текст, посвященный тяжелой доле украинских крестьян, а более крестьянок.

Герои, а пуще героини, много занимались альтруизмом и тяжелой работой, а в пролитых ими слезах можно было утонуть.

Бедный Володька, слушая, тоже зашмыгал носом.

Сашу не трогало совсем.

Больше вечера он не выдержал и тоже выпросил себе право на самостоятельное чтение. Надо заметить, что прочитал он их несколько быстрее «Одиссеи». Его умиляло бережное отношение переводчика к оригиналу. Народные поговорки Иван Сергеевич дублировал в скобочках на украинском: «нехай над обома земля пером», «нехай ему легко лежати, землю держати» или «Люде́й не було́ там, – сами пани́».

«Пишущий эти строки поставил себе задачей – соблюсти в своем переводе чистоту и правильность родного языка и в то же время сохранить, по возможности, ту особую, наивную прелесть и поэтическую грацию, которою исполнены «Народные рассказы»», – признавался сам Тургенев в предисловии переводчика.

Проэкзаменовав, Грот спросил мнение ученика о прочитанном.

– Местами мило, но для меня слишком сентиментально, – признался Саша.

– Александр Александрович, вас совсем не трогает? – удивленно спросил Грот.

– Почти, – сказал Саша. – По крайней мере, не до слёз.

Вообще, человеку двадцать первого века много надо, чтобы его разжалобить. Если поэзия после Холокоста ещё возможна, сентиментализм точно невозможен. И Марко Вовчок невозможен после дневника Анны Франк.

Саша подумал, что, наверное, кажется бесчувственным сухарём местному населению.

– Ну почему! – воскликнул Грот. – Вы же вовсе не так холодны. Мне рассказывали, как вы спасали котёнка в Твери.

– Киссинджер живой и сам хотел спастись. Если бы он не стащил рыбин на кухне, мы бы его и не нашли.

Грот слушал с интересом.

– Есть притча про Будду, – продолжил Саша. – Шел он по полю со своими учениками и увидел крестьянина, у которого вол упал в яму. Крестьянин спустился в яму и всеми силами пытался вытащить вола, но ничего у него не получалось. Будда велел ученикам помочь крестьянину. Они спрыгнули в яму и помогли крестьянину вытащить животное. Пошли они дальше. И видят: сидит на краю ямы человек и горько плачет. А в яме его вол. Будда посмотрел на него и, не говоря ни слова, прошел мимо. «Почему же ты в этот раз не приказал помочь?» – спросили ученики. «Чему помочь? – удивился Будда. – Плакать?» Понимаете, Яков Карлович, я не вижу смысла помогать плакать.

– Где вы это вычитали? – спросил Грот.

– Не помню, – пожал плечами Саша. – Может быть, видел во сне.

Он на минуту задумался.

– Всё-таки надо признать, что один рассказ меня зацепил, – сказал Саша. – Там, где героиня со странным именем поит своего ребёнка настоем маковых головок на молоке. И её дочка умирает.

– Горпина? – оживился Грот.

– Да.

– Это украинская и польская форма имени Агриппина, – просветил Яков Карлович. – Да, очень трагическая история.

Саша смутно припомнил что-то такое у Генрика Сенкевича. Кажется, какую-то ведьму так звали.

– Дело не в этом, – сказал он. – А в том, что опасность опиума известна даже в украинских деревнях, и тем не менее лауданум всё равно в каждой аптеке. Антикрепостнический пафос рассказа понятен, но это же самоочевидно, что один человек не может владеть другим. И неважно добр пан или зол и гонит на работу мать больного ребёнка. Дело не в конкретном пане, а в системе отношений, которая делает возможным смотреть на человека, как на расходный материал. Отмена крепостного права много проблем решит, но не проблемы работающих матерей, у которых болеют дети, которым надо дать снотворное, чтобы не кричали ночью. Думаю, и в городах таких случаев не меньше, среди наёмных работников, которые вроде бы свободны. Тем более, что спиртовая настойка опиума опаснее молочной. Хотя от дозы зависит, наверное.

– И что эту проблему решит?

– Нормальная государственная система здравоохранения, – сказал Саша. – Но нам до этого, как до неба. И соцпакет.

– Что? – переспросил Грот.

– Социальный пакет, – объяснил Саша. – Это, например, когда работодатель оплачивает работнику дни болезни, или болезни ребёнка. Но нам до этого, как до звёзд.

12 июня в Петербург вернулся дядя Костя. Тут же заехал к старшему брату, они проговорили где-то час, но Саша при этом не присутствовал и содержания разговора не знал.

А на следующий день пришли вести из Италии. Австрийцы потерпели очередное поражение недалеко от Мантуи, у деревни Сольферино.

В сражении участвовало до четверти миллиона солдат, число погибших насчитывало десятки тысяч. Отступая после битвы австрийские войска покинули Ломбардию.

В тот же день Константин Николаевич навещал бабиньку в Александрии. И только в воскресенье 14 июня состоялся обед с его участием.

Всё утро шёл дождь, но к шести вечера погода разгулялась, и стол накрыли в начале Камероновой галереи, рядом с висячим садом. Пахло розами и благоухала земляника на столе.

Вечернее солнце зажигало капли воды на траве в саду, деревьях и кованой ограде и отбрасывало на пол длинные тени колонн.

С дядей Костей приехала тётя Санни и Никола. Константин Николаевич собирался рассказывать о своём путешествии. Так что для Саши, Володи и даже девятилетнего Алёши сие было сочтено полезным, и все присутствовали.

Путешествие началось с немецкого города Киль, откуда по железной дороге доехали до Гамбурга. Потом до Ганновера, где встретил король Георг Пятый.

Для Саши было некоторой неожиданностью, что Ганновер – королевство.

– Вечером давали оперу «Тангейзер», какого-то Вагнера, – рассказывал дядя Костя. – По-моему, кроме двух-трех штук, ужасная дичь и шум, так что не могу назвать музыкой.

– Рихарда Вагнера? – не поверил Саша.

– Да, кажется, – небрежно подтвердил дядя Костя.

И посмотрел на Сашу с некоторым удивлением.

– Где ты уже успел его послушать? Его только в Неметчине ставят.

Глава 7

Саша улыбнулся и пожал плечами.

– Наверное, во сне. Но мне нравится.