Олег Волховский – Царь нигилистов - 5 (страница 12)
Царь выкурил одну сигару и закурил следующую.
«Финансовые потери бизнеса можно также компенсировать ростом производительности труда, – писал Саша. – Но не за счет потогонной системы для работников, а за счет механизации производства. Надо всячески поощрять использование машин: и паровых, и, в перспективе, электрических».
Саша перешёл к описанию недовольства дворянства. Царь хмыкнул: тоже мне новость!
Для помещиков он тоже предлагал «моральную компенсацию». Парламент, естественно.
«Московское дворянство не столько боится финансовых потерь, сколько отстранения от процесса принятия решений», – писал Саша.
«Боюсь, что компенсировать их недовольство можно будет только поделившись с ними властью, – полагал он. – И другого пути нет».
«Меня порадовало, что и среди дворянства есть прогрессивная часть, которая считает, что никаких переходных, временно обязанных состояний быть не должно, – продолжал Саша. – Они тоже думают, что выкупные платежи занижены, а крестьянские наделы завышены. Но было бы трудно ожидать иного от заинтересованной стороны. Однако свобода, выдаваемая за отработку и в рассрочку, в час по чайной ложке, не будет восприниматься как свобода, и в этом они правы.
Может, и в идее ввести специальный налог для всех сословий с целью оплаты выкупной операции что-то есть, хотя я не считаю себя достаточно компетентным в экономических вопросах».
После отчёта следовало приложение с чертежом железнодорожного вагона со сквозным проходом и туалетом. А также «вагоном-рестораном». И перехода между вагонами.
Саша утверждал, что переход на подобные вагоны сократит время стоянок и сможет уменьшить время в пути из Петербурга в Москву примерно в полтора раза. И спрашивал, нельзя ли показать проект на Александровском литейно-механическом заводе.
Предложение казалось интересным.
Он дочитал и отложил отчёт. В общем и целом, документ был до безобразия красным и заслуживал крепости. Но настолько великолепно сделанным для четырнадцатилетнего мальчика, что не хотелось за него карать. Не каждый министр был способен на такое.
Сашка же старался и совсем-то не нёс бред.
Александр Николаевич нуждался в совете.
Он приказал переписать отчет в двух экземплярах, добавив отсутствующие яти и еры: один предназначался для Елены Павловны, другой – для Кости.
Царь в общем догадывался, что они на это скажут. С другой стороны, это было радикально даже для них.
Так что свой экземпляр император отдал читать жене. Ибо это имело отношение не только к политике, но и воспитанию. Мари была дамой строгой, но неглупой.
Хорошо бы было найти кого-нибудь менее красного советчика, чем Робеспьер и Принцесса Свобода, но из содержания было совершенно ясно, что писал Сашка.
Александр Николаевич подумал о Зиновьеве, но Зиновьев уехал в Гапсаль.
Подумал о министре юстиции графе Панине, но это было бы слишком. Что скажет консервативный Панин, царь тоже неплохо представлял.
И тогда у него появилась мысль об ещё одном человеке.
Глава 6
Поняв, что гауптвахта пока откладывается, Саша написал бизнес-партнёру Шварцу и похвастался московскими контрактами. Самым удачным он считал договор с мыльным королём Крестовниковым. Производство шампуня выходило на промышленный уровень.
Саша просил Илью Андреевича написать подробную рецептуру и описать по шагам метод производства.
С письмом он прислал бизнес-партнёру и когтеточку для Киссинджера. Объяснил, зачем она нужна, и пообещал фото Генриха для рекламы.
А на следующий день кузина Женя обещала показать завод своего отца герцога Максимилиана Лейхтенбергского.
Они приехали туда до полудня. Остановились возле оштукатуренного каменного забора
с двумя вывесками: «Главное общество российских железных дорог» и «Сухопутная таможня».
И никакого упоминания гальванопластики, которой занимался покойный дядя Максимилиан.
– Мы продали завод два года назад, – объяснила Женя.
Экскурсоводом пригласили академика Якоби, который когда-то помогал герцогу открыть завод и хорошо знал предприятие.
Женю сопровождала гувернантка. Саша видел её раньше, когда Женьку искали в Таврическом саду и зря не обратил внимания. Ибо это была графиня Елизавета Андреевна Толстая, двоюродная тётка Льва Николаевича: полная женщина лет пятидесяти, с крупными чертами лица, волосами, расчесанными на прямой пробор, в тёмном платье с кринолином, и в старомодном капоре.
За забором стояли двух и трехэтажные заводские корпуса из темно-красного кирпича. С арочными окнами на нижних этажах и квадратными – на верхних. Над двухскатной крышей главного корпуса развевалась «имперка».
– Завод назывался «Гальванопластическое, литейное и художественной бронзы механическое заведение», – рассказывал Борис Семёнович. – И занимались мы не только гальванопластикой. Был цех бронзового литья и мельхиоровый цех. Даже строили паровозы. Там и сейчас мастерские Варшавской железной дороги.
Они подошли к длинному двухэтажному корпусу.
– Вот здесь был гальванический цех, – сказал академик.
– А сейчас? – спросил Саша.
– В основном, склады таможенного ведомства.
– Понятно, – вздохнул Саша.
– Предприятие распродали по частям, – рассказывал Якоби, пока они шли по коридору. – Бронзовое отделение и гальванический цех продали французскому художнику Морану и его партнерам – Эмилю Генке и Константину Плеске, мельхиоровое – Санкт-Петербургскому металлическому заводу, остальное – Главному обществу железных дорог и Сухопутной таможне, а железопрокатное отделение сдали в аренду.
Дверь была не заперта, что и не удивительно. Запирать здесь было нечего.
От гальванического цеха ни осталось ничего, кроме конструкции, напоминавшей полый деревянный ящик с треснувшим корпусом. В ящике были проделаны круглые отверстия диаметром сантиметров в десять. Пять из шести отверстий были пусты, и только в одном торчал стеклянный цилиндр с остатками отработанного цинкового электрода и следами соли от то ли высохшего, то ли слитого электролита.
Второй медный электрод отсутствовал, или Саша не смог его разглядеть через мутный кожух.
– Это всё? – спросил Саша.
– Земля под заводом отошла в собственность «Обществу железных дорог», – объяснил Якоби, – и Моран с партнёрами с партнерами вывез оборудование на своё предприятие на Обводном канале. В том числе три гальванические ванны и большую часть батарей. У нас было несколько гальванических элементов, сделанных по английской технологии Альфреда Сми, с серебряными, покрытыми платиной электродами, вместо медных. Это остатки одной из них. Увы, только непригодный для выработки электричества, полу-растворенный цинк и треснувшая подставка под гальванические элементы.
– Имели право, если купили, – заметил Саша.
И сел на ящик от батареи.
Сквозь заросшие пылью окна с трудом пробивалось летнее солнце, одно стекло было разбито, и сквозь него виднелся лоскут голубого неба и доносились запахи реки и навоза.
Саша думал о том, как быстро гибнет дело со смертью своего создатели. От него-то что останется? Несмотря на кипучую деятельность и гору проектов.
Даже Якоби завода не спас.
– Признаться я надеялся реанимировать дядюшкины гальванические элементы, – сказал Саша. – Но воскрешать здесь нечего, и это, наверное, знак свыше. Вольтов столб – это прошлый век. И его усовершенствования, увы, тоже. Надо ставить паровую машину и электрогенератор. Вы ведь автор одного из проектов? Может быть ваш и поставим?
– Сейчас есть более совершенные. Французы делают генераторы «Альянс», но они тяжёлые, дорогие и дают маленькую мощность.
– А что там такое тяжелое? – спросил Саша.
– Магниты.
– Постоянные?
– Да-а, – кивнул Якоби, – конечно.
– А почему электромагниты не поставить, катушки же легче? – удивился Саша.
– Но их тоже надо питать электричеством, Ваше Императорское Высочество.
– А из той же цепи?
– Откуда возьмется электричество без магнитов? – спросил Якоби.
– Остаточная намагниченность, её должно хватить. А первый раз можно и от батареи запустить.
Якоби посмотрел недоверчиво, ибо гениальный ученик явно порол какую-то лажу, но, с другой стороны, изобрел же телефон, радио и печатную машинку.
И пообещал:
– Попробую.
– И вращать будем магниты, в них ток меньше, легче подавать напряжение, – добавил Саша, ибо помнил этот принцип ещё со 179-й школы. – С неподвижного якоря его легче снимать.