Олег Волховский – Царь нигилистов - 5 (страница 10)

– Можешь пока приютить Коха? – спросил Саша. – А то Киссинджер не прочь им пообедать.

Николай принял клетку и водрузил на невысокий книжный шкаф у окна, под старинные часы с маятником и итальянские пейзажи.

Киссинджер запрыгнул на подоконник и оттуда – на шкаф.

– Нельзя! – крикнул Никса.

– Ну, что ты кричишь? – спросил Саша. – Он же не собака! Его покормить надо.

Снял бандита со шкафа, с некоторым трудом отодрав его когти от клетки, и взял на руки.

– Сейчас ужин принесут, – пообещал брат. – Поужинаешь у меня?

– Конечно.

На ужин были котлетки, добрая половина которых ушла Киссинджеру. Это несколько отвлекло его от охоты на морскую свинку. А Саша обеспокоенно переводил взгляд с дорогого красно-синего ковра и не менее дорогой тюль на окнах и кожаную обивку диванов и кресел. Но Генрих нажрался, свернулся клубком у Саши на коленях и, видимо, решил ничего радикального не предпринимать, ибо котлетки были доступнее.

После ужина явился Гогель.

– Александр Александрович, я сейчас говорил с государем, он зовет вас к себе.

Саша и не сомневался, что вечером окажется в кабинете папа́.

– Только я отнесу кота, Григорий Фёдорович, – попросил Саша. – А то их с Кохом одних не оставишь.

Киссинджер был доставлен обратно и поручен заботам Володи и Гогеля, а Никса проводил Сашу до кабинета.

– Я тебя подожду, – пообещал он.

– Ну, слушай! – разрешил Саша.

Речь для царя он продумал ещё в поезде.

– Садись, – сказал папа́. – Я жду объяснений.

Глава 5

В голосе его сквозила усталость и понимание неэффективности жёстких мер против отбившегося от рук сына. Саша задумался, хорошо это или плохо, но заготовленный в уме текст решил не менять.

– Хорошо. Всё по порядку. Когда мы приехали на вокзал, меня встречала толпа студентов с цветами и криками «Ура!». Почему встречала совершенно понятно: Склифосовский проболтался о моём приезде.

– Да, понятно, – хмыкнул царь. – Из-за статей в «Колоколе».

– Конечно, – не растерялся Саша. – Отсюда следует несколько выводов. Во-первых, студенты читают «Колокол». Во-вторых, он им нравится. А значит они настроены весьма либерально. То есть мы с ними огребём, если вовремя не начнём решать их проблемы. Студенты – это хворост революции.

Честно говоря, иногда отсыревший. Саша вспомнил с каким трудом ему удавалось поднять студентов образца 1990-го бороться за демократию против коммунистов. И латышскую «Атмоду» раздавал, и литовское «Согласие», и родное «Свободное слово», и листовки. Но выхлоп был почти нулевой. Зато потом в августе 1991-го оказалось, что «Белый дом» из студентов МИФИ защищало ещё человек десять. Нет, значит, не впустую.

Но раскачивались тяжело.

– Они готовы принять идею конституционной монархии, – продолжил Саша. – И этим надо пользоваться, пока не поздно. Уже есть более радикальные ребята, но немного.

– А самодержавия? – поинтересовался царь.

– Боюсь, что исчезающее меньшинство, – сказал Саша. – Разве что прогрессистской абсолютной монархии, о которой мечтает Бакунин. Или народной, основанной на принципе: «Все отнять и поделить». Не думаю, что наши цели совпадают.

Царь усмехнулся.

– К тому же они быстро додумаются выбрать кого-нибудь порадикальнее нас, – заметил Саша. – Их вождь, конечно, окажется тираном, но мы этого не увидим, поскольку не доживём.

– Ты считаешь, что ситуация настолько плоха?

– Пока лечится. Они голодны и у них нет крыши над головой. А голодный и бездомный студент гораздо опаснее сытого и домашнего. Первая проблема решается вообще без дополнительного государственного финансирования. Надо просто пресечь воровство на студенческих кухнях. Именно для этого я создал студенческий совет и посоветовал ему вывести студенческие столовые на аутсорсинг.

Папа́ приподнял брови.

– Пригласить сторонних трактирщиков, – объяснил Саша. – То есть то, что я придумал, это никакой не студенческий парламент, а «Административно-хозяйственное управление на выборном начале». В его компетенцию вообще не входят политические вопросы. Это от Крестовоздвиженской общины Пирогова и Елены Павловны недалеко ушло. Просто в другой сфере.

– «Административно-хозяйственные управления» обычно склонны переходить к политическим вопросам, – усмехнулся царь.

– Ну и пусть, – сказал Саша. – Предложат они допустим новый «Закон об образовании». Полномочий его принять у них нет и не будет. А мы ознакомимся. По крайней мере, будем знать, чего они хотят и чего нельзя делать ни в коем случае.

– Ты переоцениваешь опасность, – сказал папа́. – Студенческие волнения пресекаются очень просто, достаточно исключить студентов-бунтовщиков, и всё сходит на нет.

– Не переоцениваю, – упрямо сказал Саша. – Возможно, недооцениваю. В университетах, конечно, настанет некоторое затишье после исключения активных людей. А куда пойдут эти активные люди? После крушения надежд, с разрушенной карьерой, лишённые перспектив. Они пойдут в революцию. Выгнать их из университета – это своими руками создать когорту профессиональных революционеров, папа́. Это всё равно, что выгонять чумных из больниц. Так бы они самореализовывались на студенческих сходках, а потом в парламенте, в случае его учреждения. А, может, и в Госсовете. А так быстренько научатся обращаться с нитроглицерином и метать Орсиниевские бомбы.

– И поэтому ты собрал деньги на «Дом студента», – заметил царь. – Чтобы было место, где обсуждать бомбометание?

– Если в «Доме студента» тепло и с крыши не течет, там парламенты обсуждают, а не свойства взрывчатки, – возразил Саша. – Может быть, и Бакунина почитают попеременно Марксом, но этим кончится. Я не создаю социальную напряженность, я пытаюсь её снимать. А для сборки бомб можно любой подвал найти, без всякого студенческого общежития. Я стряс с купцов деньги, но надо, чтобы государство всё-таки поучаствовало, хотя бы на организационном уровне. В идеале добавить финансирования, потому что все равно не хватит, а в газетах можно раструбить о государственной помощи демократическому студенческому союзу. Может даже, Герцен тиснет заметочку для целевой аудитории. Александр Иванович не упертый и готов хвалить правительство, если есть, за что.

– Не упертый?

– Если они решат, что всякая помощь от правительства есть взятка, которую брать – только мараться, будет гораздо хуже. Надеюсь, что пока не так.

Царь, кажется, колебался.

– Ладно, дальше, – милостиво разрешил он.

– Я ездил в Москву не ради студентов, а ради открытия Склифосовского. И оно совершено. Он это сделал! Мы выделили бактерию туберкулёза, и это даёт шанс всем больным. Я считаю, что автор заслуживает Демидовской премии в двойном размере и чина действительного тайного советника.

– Саш, автор – ты, – заметил папа́.

– Моя только идея. У меня руки не доходят, чтобы всё воплотить. Я не могу влезать в каждую деталь. А значит, мне нужны помощники. Николай Васильевич – отличный помощник!

– Саша, действительный тайный советник – это генеральский чин, – сказал царь. – А он только студент, твой Склифосовский.

– Он гениальный студент. Папа́, спроси Пирогова, насколько важно то, что мы сделали. Думаю, он понимает.

– Хорошо, я подумаю, – сказал царь.

– Я ничего не прошу для себя, – заметил Саша. – Это не значит, что мне не нужны деньги, но я их найду и помимо Демидовской премии. В Москве я заключил несколько выгодных контрактов с местными купцами.

– Наслышан, – усмехнулся царь.

– Гогель Григорий Федорович недавно просветил меня, чей хлеб я ем. А если согласно «Положению об императорской фамилии», получаю жалованье из казны, я просто обязан стараться сберечь казенную копейку. Поэтому и торговался. Деньги не мои. И без меня транжирятся. Я смотрел с Гогелем свои доходы и расходы: три тысячи на «тряпки»!

– Я бы не называл «тряпками» мундиры русских полков, – заметил папа́.

– Извиняюсь, – согласился Саша. – Но это не делает их дешевле.

– Это к Мама́, – сказал царь. – Сокращением расходов на одежду для Маши у неё Тютчева занимается.

– Хорошо, – кивнул Саша. – Обсужу с Анной Федоровной.

– Что ты делал у раскольников? – спросил император.

– Смотрел на верёвку и печати на алтаре, папа́. Это стоило увидеть собственными глазами. Там, в запечатанном алтаре, гибнет русское национальное наследие: гниют старинные иконы, пыль и плесень разъедает росписи, ветшают ризы.

– Раскольничьи иконы, росписи и ризы, – уточнил царь.

– Не пройдёт и века, как это станет совершенно неважно, и только специалисты будут способны отличить одни от других. А узнав о преследованиях за такие мелочи, как двоеперстие и написание христова имени, плечами пожмут, если не покрутят пальцем у виска. Больше всего меня поразило, что старообрядцы смиренно и верноподданно даже царя поминают, несмотря ни на что. Сам слышал эту молитву. И почитают генерала Платова, которого считают тайным старообрядцем, хотя он был верным монархии героем Отечественной войны. Его походную церковь хранят.

– Это легенда, – сказал царь. – Походную церковь им кто-то из купцов подарил.

– Тем более, что легенда. Они же Платова почитают, а не Пугачева.

– Про Пугачева молчат, – заметил папа́.

– Я считаю, что против Рогожких староверов творится несправедливость, которую уничтожить легче легкого. Вообще ни копейки не нужно. Достаточно одного твоего указа.