Олег Волховский – Царь нигилистов – 2 (страница 6)
– Никса! А знаешь, зачем пишутся такие тексты?
– Есть какой-то тайный смысл?
– Еще бы! Это типичнейший вброс говна на вентилятор.
– Вентилятор?
– Ну, такая штука для охлаждения воздуха, вроде, ветряной мельницы.
– А! Кажется, что-то слышал.
– А теперь представь себе, что на крылья ветряной мельницы кто-то бросил вагон говна.
– Эээ…
– Вот! Те, на кого попало, тут же начинают сраться друг с другом, поминутно поминая автора. А автор смотрит на это, потирает ручки и огребает много комментов, перепостов и рейтинга.
– Комментариев?
– Ну, да!
– Перепост – это что?
– Ну, распространять начинают скандальный текст: перепечатывают, пересказывают, от руки переписывают. А рейтинг…
– Рейтинг я понял. Оценка?
– Ну, да, численная оценка популярности.
– С этого письма начался спор славянофилов и западников, – сказал Никса. – Западники были за, а славянофилы – против.
– С ума сойти! Это ж надо так вбросить! На несколько десятков лет… если не сотен. Но ему, конечно, еще с эффектом Стрейзанд подфартило. Запретили же!
– Стрейзанд?
– Это американка одна. В общем смыл в том, что чем больше ты запрещаешь информацию, тем эффективнее она распространяется. Потому что сам запрет – хорошая реклама.
«Вот действительно! – подумал Саша. – Ну, кто бы знал о шамане Габышеве и его великом походе, если бы данного религиозного деятеля не отправили в психушку?»
– Ну, вот зачем запретили? – продолжил Саша. – Вред-то какой? Автору удовольствие, интеллигенции – развлекуха. А там, может, и истина какая-нибудь родится в этом споре. Удобрение же! Все должно расти.
– Ты что считаешь: вообще ничего не следует запрещать?
– Никакую информацию.
И Саша бросил выразительный взгляд на стол.
– Посмотри на этот полностью запрещенный «Колокол»! Раз, два, три.
– Кстати, откуда столько? – поинтересовался брат.
– Ты, дядя Костя и Мадам Мишель. Кстати, она звала в гости. Ты как?
– К Елене Павловне? С удовольствием.
После обеда от Мадам Мишель пришло письмо с приглашением на сегодня, на восемь вечера, для него и Никсы.
С великими князьями отправился Зиновьев.
Николаю Васильевичу явно не нравилась идея провести вечер в этом вертепе демшизы, но ничего не поделаешь, все-таки государева тетя. Отказаться нельзя.
Саша прихватил гитару. Зиновьев посмотрел осуждающе, вздохнул, но возражать не стал.
Поехали на поезде со станции Новый Петергоф. Сели на деревянные скамьи в вагоне.
Все-таки Саша никак не мог привыкнуть к равнодушию царской семьи к уважаемой службе ФСО. На поезде, блин! Царские дети! И даже не в отдельном вагоне.
Что-то из родного двадцать первого века. Скажем, королева Нидерландов объезжает на велосипеде свои владения.
Ситуация почти привычная. Ну, электричка и электричка. Правда, едет медленно, и дым от паровоза периодически задувает в окна.
Зато можно любоваться придорожными пейзажами. А там метки приближающейся осени: пряди желтых листьев горят в шевелюре берёз, созревают красные грозди рябины, скошенные нивы собраны в высокие стога, а на лугах – пожухлая, выгоревшая за лето трава.
– На вечерах у Елены Павловны основной язык французский? – спросил Саша.
– Русский, – ответил Никса. – Но могут, конечно, перейти. Она неплохо знает английский. Папá мне рассказывал, что, когда она только приехала в Россию и учила русский язык, он говорил с ней по-русски, а она по-английски.
– Понятно, – сказал Саша. – Ну, что, Николай Васильевич, на язык Сен-Жюста? Надо же мне оправдывать свое прозвище.
Зиновьев поморщился, но на французский перешел.
Саша надеялся на некоторый прогресс. Письмо Александра Павловича из книги Корфа было проштудировано и выучено наизусть. И Беранже прочитан наполовину.
До самого Питера обсуждали погоду, приближение осени и немного Герцена и его статью. Зиновьев клялся, что не читал, так что Саша ее старательно пересказал. Под насмешки брата по поводу прононса.
Ладно! Если вокруг будут говорить по-французски, он, наверное, большую часть поймет. А отвечать можно и по-русски. В крайнем случае, Никса под боком.
У Петергофского вокзала их ждал экипаж от Елены Павловны.
Не золотая карета: ландо, как ландо. Но герб на дверце присутствовал.
Михайловский дворец был построен в скучном классическом стиле и показался смутно знакомым. Кажется, Саша его уже видел, когда там в будущем, в прошлый раз приезжал в Питер.
Они вышли из экипажа и пошли к зданию.
И тут Сашу осенило: Русский музей!
Тётин лакей повел их не к главному входу, а свернул направо, к двухэтажному флигелю.
Зиновьев насупился.
– Это же морганатический вечер, – успокоил Никса. – Они всегда здесь.
Открылись высокие двери, и гости оказались в помещении, выдержанном в бело-золотых и коричневых тонах: белые стены, наборный паркет темнеет на полу, сияет позолота на потолочном плафоне и спинках мебели. Обивка нежно-сиреневого окраса.
Хозяйка встретила их собственной персоной.
Обняла сначала Никсу, потом Сашу. Объятия Елены Павловны были теплыми, мягкими и уютными. Она уже начала полнеть и напоминала учительницу на пенсии. Ну, или даже преподавательницу вуза. Внимательные умные глаза, высокий лоб, строгая прическа. В образ не вписывалось жемчужное ожерелье, богатое платье с кринолином и некоторая порывистость движений.
Черное кружево поверх белого атласа, лиловые банты – тетя носила траур по умершему несколько лет назад мужу, которого, говорят, никогда не любила. И он отвечал ей полной взаимностью.
Открылись еще одни двери: в комнату, где собралось некое общество: человек пятнадцать.
Саша шагнул внутрь, и все взгляды обратились к нему.
Глава 3
Хозяйка указала взглядом на круглый стол в центре комнаты. Здесь за самоваром, вареньем, конфетами и печеньками (от Госдепа) собрались гости Мадам Мишель.
Все встали.
Только, когда Никса милостивым жестом руки, позволил сесть, до Саши дошло, перед кем вставали. «Движением ладони от запястья он возвращает вечеру уют», – вспомнил Саша. Чуть вслух не процитировал.
Первое, что бросилось в глаза – обилие гражданской одежды. В Петергофе Саша ее и не видел почти. Разве что Балинский, аптекарь и публика на железнодорожной станции. Здесь в военной форме были только они с Никсой.
Один из гражданских заулыбался и подошел к ним. Брат пожал ему руку.
– Это Константинович Дмитриевич Кавелин, – представил Никса. – Мой бывший учитель.