Олег Волховский – Четвертое отречение 2 (Люди огня) (страница 17)

Мы долго не могли к нему приблизиться, словно пространство здесь было искривлено, и Дварака съезжала в сторону, словно мяч на батуте.

Наконец мы его увидели. Пологие горы, цвета охры. Мощные стены из огромных известняковых плит. «Пальмира среди замков». Суперкрепость! Все бургундские и пиренейские замки, виденные мною до того, выглядели кукольными домиками на его фоне.

Над замком развевался стяг с изображением Архистратига Михаила и орденское знамя, красное с белым крестом.

Рыцари во дворе замка. Построение, как на параде. Человек сто, не больше. Явно, меньшая часть ордена. Орденские одеяния: черные плащи с крестами поверх малиновых одежд.

Мне показалось, что они не собираются сражаться. Длинные традиционные одежды слишком неудобны для современной войны. Мы спустились ниже и услышали пение. Meserere! Терпеть не могу этот гимн. Рыцари направились к одной из башен (здоровому четырехугольному донжону) и начали утекать внутрь.

– Остановить? – спросил Марк.

Эммануил кусал губы. Впервые я видел его таким нервным.

– Подожди. Они отсюда никуда не денутся.

Последний рыцарь скрылся в башне. Наступила тишина.

Сколько она продлилась? Минуту? Две?

Мы в недоумении ждали.

Ярчайшая вспышка света осветила все вокруг. Белая, как сам белый цвет. Нет ничего белее. Я почти ослеп и почувствовал, как дрогнула Дварака у меня под ногами и рванулась вверх. Я упал. Облака летели к нам навстречу. И ни звука, словно я уже умер.

Нас отбросило на несколько километров, к городу Хомс. Дварака вновь удержалась в воздухе. Когда мы возвращались назад, мы не нашли Замка Рыцарей. Только пологие голые горы. Я был готов поклясться, что те же.

Мы вернулись в Антиохию, и Эммануил вызвал к себе Великого Магистра. Задал только один вопрос:

– Знал?

Антуан де Берти молчал.

– Повесить!

Повесили на решетке сада магистерского дворца. И не снимали тело трое суток.

Завоевание Константинополя трудно было назвать завоеванием. Бывший Царьград давно утратил былое величие. Ромейская республика – жалкий остаток огромной Византии с трудом удерживала власть над полунезависимыми провинциями: Грецией, Далмацией и Болгарией. Через неделю я гулял по Константинополю и любовался мозаиками Святой Софии. Возле храма был разбит розарий. Дул ветер с моря.

Пару раз за день я переезжал из Азии в Европу и из Европы в Азию, пересекая по мостам зеленое зеркало Босфора. А между старым и новым городом сверкал на солнце залив Золотой Рог.

Приближалась Пасха.

Глава 2

Пальмовые листья падали на дорогу и шуршали под ногами. По обе стороны от нас шумела толпа, а впереди высилась двойная арка Золотых ворот.

Закатное солнце слепило глаза. Был вечер одиннадцатого нисана61.

К Эммануилу подвели белого ослика.

– Нет. Этот город достоин того, чтобы войти в него пешком.

Он был в белой одежде без всяких украшений (думаю, что это называется хитон), за время наших исламских приключений отпустил небольшую бороду и был вызывающе иконописен.

Поднял руки, благословляя толпу.

Толпа пела:

– Бахур ху, гадол ху ивнех…62

Опять «ху» в количестве. Еврейский похож на арабский, как русский на украинский. Думаю, они понимают друг друга без переводчика.

– Он избранный, Он великий. Скоро Он…

Мелодия напоминала танцевальную, и толпа пританцовывала, притопывала и хлопала в ладоши. Такое поведение как-то совсем не ассоциировалось у меня с богослужением.

Я не видел лица Спасителя – мы шли позади. Думаю, что он улыбался. И чего он избрал такой легковесный народ!

– Осанна! Осанна сыну Давидову!63

Мы поднялись на Храмовую гору, к Куполу Скалы64, пройдя под изящными арками, называемыми «весами». Здесь, по преданию, в день Страшного Суда ангелы будут взвешивать грехи человеческие.

Восьмигранная мечеть сияла золотым куполом поверх голубых изразцов стен: солнце на небесах.

На этот раз Эммануил не вошел внутрь. Остановился метрах в трех перед входом, повернулся к толпе, поднял руки:

– Ваше ожидание подошло к концу, ваши надежды сбылись. Больше не нужно молиться о приходе Машиаха65 утром и вечером, сетовать на задержку и кричать ад мосай (доколе). Ваши страдания кончились, ваши грехи прощены – я с вами! Вы все – дети мои!

– Осанна! – прогремело в толпе.

Его лицо было вдохновенным, как во Франции во время ядерной бомбардировки, как в Риме после воскресения. Я вспомнил Копье Лонгина и стекающую с острия кровь.

– Здесь будет Новый Храм, Новый Иерусалимский Храм, я построю храм имени Господа, чтобы пришли к нему все народы и познали, что Господь есть Бог, и нет Бога кроме него. Я построю, не разрушая.

Он распростер руки к небу и благословил народ:

– Благословен Господь, Который дал покой народу своему Израилю!66 Да будет с нами Господь Бог наш, как был он с отцами нашими, да не оставит нас, да не покинет больше вовек и не отвратит лицо свое от Израиля! Период рассеяния кончился! Время изгнания прошло! Геула!67 Освобождение!

Матвей подал ему чашу вина.

– И я пью эту чашу за Новый Храм. Чашу Мессии.

Я встал по правую руку. Напротив сияла на солнце Елеонская гора, юго-западный склон, покрытый камнями надгробий. Отсюда должно было начаться воскресение мертвых, чуть севернее у ее подножия шумели оливы Гефсиманского сада, а далеко на востоке у подножия желтых гор стояла Дварака, казавшаяся золотой в лучах заката – Небесный Иерусалим напротив земного.

Мы остановились в Президентском дворце. Слишком скромно для Господа, но в городе не нашлось более достойной резиденции. В дальнейшим предполагалось перестроить цитадель, где когда-то был дворец короля Иерусалимского.

Через четыре дня, пятнадцатого нисана, с восходом первой звезды в Гефсиманском саду должен был начаться пир, посвященный входу в Иерусалим. Точнее пасхальный седер.

Двухтысячелетние оливы сада напоминали чрезмерно разъевшихся старух. Толстенные узловатые стволы, похожие на оголенные сухожилия и круглые шапки серебристой листвы. Их трудно было назвать красивыми, скорее впечатляющими.

Дорожки между оливами покрыли алыми коврами и поставили столы.

Арье Рехтер, знакомый мне по предыдущему визиту в Иерусалим, консультировал меня по седеру, то бишь порядку празднования песаха.

– Маца, харосет, горькие травы, соленая вода, – перечислял он. – А красное вино? Каждый должен выпить по четыре кубка вина.

– Да, вино… – Эммануил тоже наблюдал за приготовлениями. – Поезжайте к Силоамскому источнику и привезите оттуда столько воды, сколько нужно вина.

Силоамский источник находился в «Городе Давида» – самой старой части Иерусалима. Мы с Арье спустились по каменной лестнице и прошли к купели. В подземной комнате с каменным сводом, напоминавшей камеру средневековой тюрьмы, вместо пола сияла вода, чистейшая и прозрачная.

– Ну и что? – недоверчиво спросил мой спутник.

Вода словно закипела, замутилась, у дна заклубилась красная тьма.

– Что это, кровь?

Я его понимал. Мне тоже так показалось. Я склонился к воде, зачерпнул в ладони, попробовал.

– Вода. Самая обыкновенная. Хорошая.

Наваждение прошло. Перед нами снова была вода источника.

– Ну и что? – повторил Арье.

– Увидим. Если Машиах говорит, что нужна вода отсюда – значит нужна. Думаю, цистерны хватит.

Я приспосабливался к местной культуре. «Господь» здесь лучше не произносить, «Эммануил» – слишком фамильярно, а «Машиах» в самый раз. Мессия.

Наступили сумерки. Приглашенные представители израильской элиты заняли свои места за столами. Мария встала рядом с Эммануилом, накинула на голову полупрозрачное покрывало и зажгла две пасхальные свечи.