Олег Волховский – Четвертое отречение 2 (Люди огня) (страница 10)

Ее белые волосы развевались по ветру, губы были плотно сжаты, блеск в глазах.

– Мы тоже шахиды, и мы умрем за своего Господа, только нас он воскресит, а их нет.

На ней – пояс, якобы со взрывчаткой. Зачем только? Приказу Эммануила они подчинятся и так, а больше некому приказывать. Скорее для того, чтобы произвести впечатление.

Милосердие Детей Господа заключалось в том, что они расстреляли все-таки десятерых, а не двадцать человек, как грозились. Расстреляли так же, как муриды, посередине стадиона. Слишком напоминало Газни!

– Что с ними делать, Господи?

– Не мешать! А мне найдите родственников террористов.

Падишах Дауд и шах Ирана Тахмасп Третий прорвались к Господу просить за единоверцев.

– Найдите мне их родственников, – повторил Эммануил.

К этому моменту уже было известно, что основную роль в захвате заложников сыграла террористическая группа Муджахеддин е-Иран и последователи новоявленного двенадцатого Имама.

Родственников собрали в одном из дворцов Двараки и заминировали. Вокруг установили телекамеры.

– Как только прозвучит взрыв в Риме – будет взрыв здесь, – сказал Эммануил. – Единственный эффективный метод борьбы с терроризмом – это терроризм.

Дварака поднялась и поплыла на север, в сторону хребта Эльбурс, точнее к городу Казвину, неподалеку от которого скрывался Мухаммад Мунтазар. Казвин накрыло тенью.

Вечером Господь выступил по телевидению.

– Во-первых, ультиматум террористов не будет выполнен ни на йоту, ни при каких обстоятельствах. Во-вторых, условия моего ультиматума. Если заложники не будут освобождены в течение суток, Небесный Иерусалим сначала раздавит Казвин, а затем будет взорван дворец с родственниками преступников. Если же заложники будут освобождены, я гарантирую жизнь всем сдавшимся террористам.

Если бы там был порох, можно было бы затопить подземные коммуникации под площадью Святого Петра. Но с современными взрывчатыми веществами этот номер не пройдет. Ни тротил, ни гексоген не гигроскопичны, плохо растворимы в воде и при длительном смачивании своих свойств не теряют.

К тому же поступила информация, что заминированы крыши портиков. Но, если взорвутся только колоннады, жертв все же будет меньше, чем в случае взрыва под площадью.

Горы Эльбурс вулканического происхождения. Скалистые и складчатые, зато не такие голые, как Загрос. Кое-где видны деревья, напоминающие украинские пирамидальные тополя. Без листьев и в снегу. Здесь настоящая зима.

А в Риме – дождь. Огромная толпа под дождем. Я еще раз пожалел о том, что гексоген не гигроскопичен.

Утро, шесть часов по среднеевропейскому. У нас соответственно половина девятого. Камера установлена в Соборе, под балдахином Бернини (помню я это место). Теперь по четырем углам – четыре автоматчика с тротиловыми поясами, вокруг лестницы в крипту с мощами святого Петра – еще десяток. Держат под прицелом храм. Набит битком. Я вспомнил, что Марк никогда не расстается с пистолетом. Не могли они обыскать такую толпу. Только какой здесь толк от пистолета?

К телекамере выходит одна из шахидок. Вся в черном. На головном платке – каллиграфическая надпись: «Али». Вместо чадры короткая непрозрачная вуаль, закрывающая лицо так, что видны только глаза.

– Я сейчас сделаю то, чего никогда раньше не делала, но пусть те, кто мне близки, узнают меня и подтвердят мои слова для остальных.

И она убрала вуаль. Красива, как может быть красива арабка. Мне не нравится этот тип красоты. Возраст? Думаю, лет тридцать.

– Я Фатима, дочь пророка, да благословит его Аллах и да приветствует. Перед тем, как вознестись в аль-Джанну33, мой отец предрек явление Даджжала34 и Махди. «Они уже на земле, – сказал он. – Клянусь тем, в чьих руках находится моя душа. Многих соблазнит Даджжал-обманщик, но молитесь, и вам дано будет различение». И теперь явились они оба: Эммануил – Даджжал и Мухаммед Мунтазар – Махди.

За ней, словно охраняя, стоял мужчина. Его лицо было скрыто маской, какие носят грабители и спецназовцы.

Она обернулась к нему.

– Вот Махди. Двенадцатый имам, потомок Али, чье возвращение было предсказано. Он потомок Хусейна, моего сына, и носит то же имя, что и пророк, как и гласят пророчества.

Мужчина снял маску, но под ней не оказалось лица. Телекамеру ослепил свет.

Это продолжалось мгновение.

Снова появилась Фатима.

– «Его свет – точно ниша35; в ней светильник; светильник в стекле; стекло – точно жемчужная звезда»! Свет Аллаха на нем. Свет Аллаха проникает через него в мир, как через распахнутые врата. А потому сражайтесь со сторонниками Эммануила-Даджжала. И мы здесь, чтобы сражаться до конца. Он зря надеется запугать нас убийством наших родственников и единоверцев. Все, кто сегодня будет убит Даджжалом, тут же окажутся в раю, в тех садах, под которыми текут реки. Они будут возлежать на ложах расшитых, в зеленых шелковых одеждах и «черноокие большеглазые, подобные жемчугу хранимому, которых не коснулся до них ни человек, ни джинн – в воздаяние за то, что они делали». И мальчики вечно юные подадут им чаши, сосуды и кубки из текучего источника, и плоды, из тех, что они выберут, и мясо птиц, из тех, что пожелают. И «не услышат они там пустословия и укоров в грехе, а лишь слова: "Мир, мир!"»36 Пророк, да благословит его Аллах и да приветствует, завещал не оплакивать мертвых. Сейчас смерть – благо, а война – долг и закон.

Эммануил видел это по телевизору. Он сжал губы так, что они побелели.

– Ах, вот как! Не видеть тебе аль-Джанны, Фатима, «королева женщин»37! Никогда! Где здесь ближайший аэродром? Я лечу в Рим!

– А Дварака?

– Пусть висит.

Я отправился с Эммануилом. Мы кружили на вертолете над площадью. Холодно, промозгло, туман. Виден грязный поток Тибра и серая громада замка Святого Ангела. Заложники сидят прямо на асфальте, несмотря на холод и морось. Три дня не простоишь.

По нам разряжают пару магазинов.

Не достают.

Эммануил берет сотовый.

– Начинайте!

Это сигнал к штурму подземных коммуникаций.

А здесь? Террористы стоят по колоннадам между статуями святых. Я помню, что статуй сто сорок. Судя по расположению, шахидов не менее двухсот. Я с содроганием жду, что вздуется и поднимется асфальт площади, лопнет, как нарыв, и люди полетят в тартарары, превращаясь в кровавое месиво.

– А здесь, Господи?

– Здесь будет казнь, Пьетрос.

Кажется, становится светлее. На площади блестит вода.

Я поднимаю голову.

Небо клубится и разрывается, обнажая рваный лазоревый лоскут. Луч света, как нож, падает на площадь.

Казнь здесь уже была. Я помню. Я уже знаю, что произойдет.

Сверкает молния. Грохот. Смотрю на площадь. Асфальт цел. Зато порядка двухсот людей-факелов пылают на крыше колоннады. Мгновение – и только пепел.

На площади – движение. Люди встают на ноги. Усталые, грязные. Смотрят вверх.

У Эммануила звонит телефон.

– Да, Марк, мы начали. Ничего не… Проклятье!

– Что, Господи?

– По-видимому, аккумулятор. У Марка.

Еще бы! Как только прожил почти трое суток? Хотя конечно Марк – человек экономный, и при этом любит хорошую технику. Если выключать телефон после каждого звонка и не болтать попусту – дотянуть можно.

От храма слышен шум вертолетов. Я оборачиваюсь. На крышу Сан Пьетро сброшен десант. Теперь парашютистов не достанешь с колоннад. Некому доставать. Штурмуют окна по периметру купола и под сводом.

Опять телефон.

Господь кивает.

– Да, хорошо. Разминировали?

…

– Да, конечно. Не торопитесь.

Я вопросительно смотрю на него.

– Нельзя дать гарантию, Пьетрос. Там все забито тротилом.

Мы снижаемся. Зависаем метрах в пяти над площадью. Народ расступается.

Не рано ли? Взрыватели могут быть у тех, кто в храме.

– Спокойно, Пьетрос. Если я не хочу, чтобы что-либо взорвалось – оно не взорвется.