Олег Волховский – Четвертое отречение 2 (Люди огня) (страница 12)

Гости начали расходиться.

– Даиман! – говорили на прощанье (Пусть всегда будет так).

– Пусть расставание не будет долгим! – говорил всем Эммануил, как близким друзьям. Был максимально любезен. Многих провожал до выхода, но никому не жал руки.

А потом стало холодно. Температура резко упала почти до нуля. Бывшее место пира напоминало заброшенный бивуак отступившей армии.

К полуночи мы вернулись во дворец.

В конце января мы были в Румском Султанате. Впрочем, султан обладал властью скорее номинальной, а местный парламент особым религиозным фанатизмом не отличался. Население же процентов на девяносто состояло из сторонников партии Аиши. Так что наличие этой последней в составе семьи Эммануила быстро решило дело в нашу пользу, и большой войны не случилось. Так – показное сопротивление для проформы и в надежде что-нибудь выторговать. Это вызвало противоположную реакцию. Эммануил обозлился. Не выторговали ничего.

Дварака зависла над Коньей. Приземляться не стали. Значит, Эммануил не собирался здесь надолго задерживаться.

В городе мне с готовностью показали «текке Мевляны38». «Текке» – это тюркское название ханаки, а Мевляна – мистик и поэт Маулана Джалалуддин Руми. Я нес к нему письмо от его учителя Сана'и.

Был вечер. Прошел дождь, и солнце под темными тучами было ярким и белым, как ядерный взрыв.

Мечеть текке обладала тремя куполами: двумя, напоминавшими шляпки грибов и одним шатровым, бирюзового цвета. Справа от нее возвышался единственный минарет.

Передо мной открыли ворота и пропустили во двор. Здесь был сад с бассейном и фонтаном, а по периметру – кельи дервишей. Впрочем, сад предполагал в основном цветы, и по зиме состоял из пустых клумб.

Мевлана спустился во двор. Руми можно было бы дать лет сорок, если бы я не знал, что ему более семисот. Пожалуй, красив. Правильные черты лица. Чернобород и черноглаз.

Но не в этом дело.

Краса – не очертание сосуда,

А то, что наливают нам оттуда…39

Это была внутренняя красота. Отсвет горней отчизны. Печать солнца. Ее не портила даже нелепая одежда ордена Мевлевийя: красный войлочный колпак, похожий на усеченную морковку, длинная белая рубаха (до щиколоток) и поверх нее – черная хирка. Даже в этом поэт казался изысканным.

– Я прочитаю. Подождете?

– С удовольствием.

Я прождал до захода солнца.

Наконец Руми спустился в сад. Что-то неуловимо изменилось в его облике. Походка другая что ли? Манеры? Трудно понять, когда видишь человека второй раз в жизни. Я взглянул ему в глаза. Решимость. Мрачная решимость. Что он надумал? Не позвонить ли Господу, пока не поздно?

Я подавил этот порыв. Ерунда! Показалось.

Звонить не стал.

А зря.

– Сейчас будет намаз, а потом сама40, – сказал Руми, и в его тоне прозвучало приглашение.

Я оценил. Странным показалось только время. Я слышал, что торжественные сама бывают в полдень по пятницам, после соборной молитвы.

– Я могу остаться?

Он кивнул.

– Сегодня ночь бракосочетания с Богом.

Ответил он на мой незаданный вопрос.

Намазов было два. После захода солнца и с наступлением ночи. Как и положено, как и в Афганистане. Я уже не вздрагивал от крика «Аллах акбар!». Я ждал сама, мистического танца дервишей, точнее радения. Мне просто было любопытно.

В бассейне отразились звезды. Стало холодно. Градусов пять выше нуля. Дервиши, человек десять, все в колпаках и хирках, собрались во дворе. И началось действо.

Руми встал в центре, и дервиши трижды прошли мимо него. Было слышно, как они обмениваются приветствиями, но, по-моему, Мевляна говорил каждому что-то еще, очень тихо.

А потом начался танец. Они сбросили черные хирки, и остались в белом: длинные белые рубахи под пояс и поверх них – белые куртки с длинными рукавами. Раскинули руки (правая открытой ладонью вверх, чтобы получить благословение Бога, левая – ладонью вниз, чтобы передать благословение земле) и закружились на одной ноге. Картина в высшей степени странная, они казались неживыми: белые фарфоровые статуэтки в юбках полусолнце. И еще эти их колпаки: усеченный головной убор средневековой дамы. Я сказал бы, что они напоминали фей, танцующих фуэте, если бы они не были здоровыми бородатыми мужиками.

Звон молоточков золотобоев на рынке и шум водяных мельниц когда-то заставлял Руми пускаться в пляс прямо посреди улицы, невзирая на удивленные взгляды прохожих: «Что это тут выделывает уважаемый преподаватель Медресе?» Ему было все рано. Его взгляд был обращен внутрь, как глаз Кухулина41. Он – тоже герой, воин и жертва мистической любви. Что ему до общественного мнения? Это экстаз.

Они пели славословие пророку. Низко, глубоко, протяжно. Потом вступила флейта. Эта музыка затягивала, несмотря на нелепость происходящего.

Темп вращения увеличивался. Я вспомнил Чайтанью. Все мистические техники похожи. Возможно, это объясняется единством человеческой психологии и ничем больше. Чтобы достичь одинакового результата (экстатического состояния) следует производить одинаковые действия. Но в чем тогда их сила, этих сумасшедших мистиков: Франциска, Терезы Авильской, Чайтаньи, Рамакришны, Руми? Одни из них приняли моего Господа, другие боролись. Но во всех была внутренняя сила: тот, кто боролся – боролся до конца, а тот, кто принимал – принимал не из корысти, а по причине каких-то своих философских заморочек, и принимал всем сердцем.

Я посмотрел на Руми, неподвижно стоящего в центре танца, единственного в черном среди белых одежд учеников, автора поэтического переложения уже набившей мне оскомину притчи о слоне в темноте.

Вдруг он сбросил хирку, раскинул руки и присоединился к танцу. Протяжные гимны сменили короткие песни на персидском, греческом, тюркском.

Разрушил дом и выскользнул из стен,

Чтоб получить Вселенную взамен,

В моей груди, внутри меня, живет

Вся глубина и весь небесный свод42.

Стало теплее. Сначала я снял шарф, потом пальто.

Я увлекся. Хотелось слушать еще и еще.

В стихах появились эротические образы. Это меня не удивило. Характерно для мистики, тем более мусульманской. Когда я читаю у Хайяма:

Запутан мой, извилист путь, как волосы твои,

я понимаю, что волосы возлюбленной – символ завесы, скрывающей от человека Бога, а извилистый путь – путь к нему.

Но здесь Хайям не в большом почете. Руми считается гораздо круче. И с эротикой обычно куда откровеннее. Что там католическим святым с их видениями, в которых они сосут молоко из груди Мадонны! А, как вам Аллах, являющийся в виде прекрасного безбородого юноши?

Дервиши кружились с бешеной скоростью. Я уже не видел людей. Сплошной вихрь белых одежд.

Эта земля не прах, она – сосуд, полный крови, крови влюбленных…43

Вдруг один из дервишей упал, как подкошенный. Его вынесли за пределы круга, положили на землю и, как ни в чем не бывало, продолжили танец. Потом я узнал, что это был сын Руми – Султан Велед.

Убейте меня, о, мои верные друзья,

Ибо в том, чтобы быть убитым, – моя жизнь…44

Упал еще один дервиш. Его имя я тоже узнал впоследствии: Хусамуддин, любимый ученик.

Танец возобновился. Стало совсем жарко. Я вытер пот тыльной стороной кисти, плюнул на приличия и стянул свитер. Над минаретом взошел тонкий серп луны.

Сделай гору из черепов, сделай океан из нашей крови…45

И тогда упал Руми.

Танец сразу прекратился. Дервиши пали на колени и стали читать суры Корана.

Хвала Аллаху, господу миров милостивому46, милосердному, царю в день суда!

Тебе мы поклоняемся и Тебя просим помочь! Веди нас по дороге прямой…

Послышался отдаленный гул. Над нами, очень низко, закрывая звезды и лунный серп, летела Дварака.

Очень быстро!

Падала!

Я не увидел, чем кончилось падение. Летающий остров скрылся из виду.

Дервиши поднялись на ноги. Кроме тех, кто упал во время танца. Они так и лежали на земле. Наконец, дервиши вспомнили о своих товарищах. Склонились над ними, опустились рядом, кто-то пошел к кельям (я решил, что за помощью).