Олег Ветров – Тайга 4, кн.2, Охота (страница 4)

— У нас нет снегохода.

— Будет. — Демьяныч выпрямился. — В Листвянке живёт мужик, Кузьма. Должен мне. Даст старый «Буран» на сутки. Я договорюсь. Только вернуть потом.

— Вернём.

— Не обещай, не знаешь.

Кротов, до этого сидевший молча, вдруг снова достал телефон. Набрал номер пансионата — по памяти, потому что заучил его наизусть. Гудки. Долгие. Потом — щелчок.

— Детский пансионат «Берёзка», здравствуйте, — женский голос, приторный, как сироп. — По какому вопросу?

— Моя дочь… Катя Кротова. Я хотел бы узнать…

— Проверьте график посещений на сайте. До свидания.

Сброс.

Кротов сжал телефон так, что пластик треснул. Яна положила руку на его плечо.

— Вытащим, — повторила она. — Дай срок.

— Срок… — он усмехнулся. — Я и так три года ждал. Ещё немного потерплю.

— Вот и терпи.

В дверь постучали — условным стуком: два коротких, один длинный. Яна подошла, вскинув нож, выглянула в щель.

Сухоруков.

Он вошёл, стряхивая снег с кепки. Увидел Ковалёва, нахмурился. Увидел «ТТ» под лавкой — не сказал ни слова.

— Вы быстро, — кивнула Яна.

— Не терпится. — Он сел к столу, отодвинул кружку с чаем. — Слушайте. Пансионат «Берёзка» — это не просто детский дом. Это перевалочный пункт. Детей оттуда отправляют за границу, в закрытые клиники. Катя — не единственная. Их там человек десять, может, больше.

— Откуда данные?

— Палыч перед смертью успел передать кое-что. Я перепроверил. — Сухоруков помолчал. — Но это не всё. У Шэна есть резервная база на Байкале. Там же, предположительно, находится второй сервер с копией данных. Информацию подтвердила Алтанцэцэг, внучка Шэна — она работает на базе поварихой и через Мастера Ли передала нам карту.

— Если мы её возьмём — сможем развалить всю сеть.

— А Вэйлун? — спросил Кротов.

— Тоже там. Ранен, но опасен.

Яна смотрела на карту.

— Значит, на Байкал. Когда?

— Завтра на рассвете. Я даю двух человек — Савченко и Колю. Снегоходы будут. Оружие — тоже. — Он взглянул на Ковалёва. — А его оставите здесь, с Демьянычем.

— Нет. — Яна рубанула воздух ладонью. — Он едет со мной.

— Он не ходок.

— Будет.

Ковалёв, лежавший у печи, вдруг шевельнулся. Приподнял голову. Глаза его — мутные, с трудом фокусирующиеся — нашли Яну. Губы дрогнули. И он произнёс одно слово, едва слышно, срывающимся голосом:

— …сахар…

Тишина в сторожке стала плотной, как вата.

Кротов выдохнул. Демьяныч перекрестился. Сухоруков молча смотрел.

Яна подошла, взяла Ковалёва за руку.

— Саша, ты со мной?

Он не ответил. Но его пальцы сжались — слабо, но осознанно. И он кивнул. Один раз. Едва заметно.

— Завтра на рассвете, — повторила Яна, глядя на Сухорукова. — Жди нас у выезда на Листвянку.

— Договорились. — Майор встал, натянул кепку. — Только, Яна… Будьте осторожнее. Шэн — не дурак. Если он понял, что вы ушли с Ковалёвым, он ударит по вам через близких. Кротов, спрячь дочь. Надёжно.

— У меня нет надёжного места, — глухо ответил Кротов.

— Тогда найди.

Сухоруков вышел. Метель метнула в дверь снежную взвесь.

Демьяныч подбросил дров в печь, придвинул к огню закопчённый чайник.

— Спите, — сказал он. — Завтра путь неблизкий.

Яна легла на лавку, подложив под голову бушлат. Кротов свернулся на полу рядом с Ковалёвым. Старик задул лампу.

В темноте только потрескивали дрова. Где-то далеко выла сирена — то ли милиция, то ли скорая.

Яна не спала. Смотрела в потолок, где плясали блики от огня, и перебирала в голове завтрашний маршрут.

Байкал. Лёд. Вэйлун. Шэн.

И одно слово, которое произнёс Ковалёв: «сахар».

Значит, ты всё-таки здесь, Саша. Не ушёл окончательно. Значит, есть за что бороться.

Она закрыла глаза.

Завтра начнётся самое трудное.

Но она была готова.

Глава 3. Лёд и кровь

Ночь в сторожке Демьяныча тянулась бесконечно — как застывшая смола, чёрная и липкая. Яна лежала на лавке, подложив под голову бушлат, и смотрела в потолок. Трещины в почерневших от времени досках складывались в очертания материков. Евразия, где-то там, за тысячу километров, лежал Шэн. Она представляла его лицо: бледное, с жёлтыми белками, с сеткой морщин. И его улыбку, когда он сказал: «Ты убила мою дочь. Я торгуюсь за месть».

«Я не убивала Лин. Она погибла при взрыве. Но Шэну всё равно. Для него я — убийца. И он будет мстить, пока жив — или пока я не остановлю его».

Колено ныло тупой, пульсирующей болью. Правая рука, которой она наносила удар ножом, всё ещё дрожала — мелко, навязчиво. Не от слабости — от напряжения, которое не могло выплеснуться.

Рядом, на полу, Кротов ворочался во сне. Бормотал что-то, дёргал плечом — перевязка мешала. Каждые полчаса он доставал телефон, смотрел на экран (ни одного нового сообщения), прятал обратно. И снова закрывал глаза, но не спал — только делал вид.

Ковалёв спал глубоко, почти без звуков. Иногда его веки вздрагивали, пальцы сжимались в кулак, и тогда Яна вглядывалась в его лицо, пытаясь уловить проблеск сознания. Но он молчал. То слово — «сахар», сказанное вечером, — больше не повторилось.

Демьяныч сидел у печи, подбрасывал дрова. Время от времени он крестился на икону, шевелил губами. Яна не разбирала слов, но знала: старик просит для них дороги.

— Не спится, дочка? — спросил он негромко, не оборачиваясь.

— Не спится, отец.

— Помолился бы. Легче станет.

— Я не умею молиться.

— А ты не умеючи. Бог услышит. — Он помолчал, потом добавил: — Ты не бойся. Я там, за вас, каждую ночь. С той самой, как вы из тайги вышли.

Яна не ответила. Смотрела в пламя.