Олег Ветров – Разрушитель (страница 5)

Чжао не верила в белковую жизнь.

Это было ее кредо, ее крестовый поход, ее безумие. Она считала, что большинство форм жизни во Вселенной должны быть основаны на других принципах — на кремнии, на плазме, на электромагнитных полях, на сложных квантовых структурах, которые мы пока не умеем даже регистрировать. Белок — это случайность, локальное отклонение, брак природы. Во Вселенной, подчиненной энтропии, белок слишком хрупок, слишком энергозатратен, слишком короткоживуч. Настоящая жизнь должна быть вечной. Или почти вечной.

Эта идея сделала ее изгоем в академических кругах. Ее называли «фантазеркой», «мистиком», «бабкой у подъезда», «женщиной, которая перечиталась фантастики в детстве». Один профессор из Оксфорда написал разгромную статью, в которой назвал ее теории «научной фантастикой для домохозяек и утешением для бедных умом».

Чжао не ответила. Она просто ждала.

И дождалась.

Когда пропал «Фантом» и руководство флота начало лихорадочно искать специалистов по «нестандартным угрозам», имя Чжао всплыло в базе данных. Ее пригласили на собеседование. Ее теории, которые раньше казались бредом, вдруг обрели практический смысл. Если «Фантом» уничтожен чем-то необычным — кто лучше разберется в этом, чем женщина, которая посвятила жизнь необычному?

Чжао согласилась сразу. Ковалев подозревал, что она ждала этого момента всю жизнь.

Он относился к ней с осторожностью. Уважал ее ум — Чжао была, безусловно, самым интеллектуально мощным человеком на корабле. Петров был гением, но гением-специалистом — электроника, схемы, интегралы, алгоритмы. Чжао была гением общего профиля — она мыслила системами, видела связи там, где другие видели хаос, угадывала паттерны там, где другие видели случайность.

Но Ковалев не доверял ее интуиции. Слишком часто она говорила загадками. Слишком часто ее ответы на простые вопросы звучали как предсказания оракула. И слишком часто эти предсказания сбывались.

— Рой не опасен, — сказала она за час до посадки на Регис-3. Никто не спрашивал ее мнения. Она просто сказала это, глядя в пустоту. — Рой просто работает. Мы для него — не враги, не пища, не угроза. Мы — необработанные данные. Он будет с нами работать. А мы — с ним.

— Это звучит как угроза, — заметил Ковалев.

— Это звучит как описание, — ответила Чжао. — Угроза предполагает намерение. У роя нет намерений. Он просто есть. Как гравитация. Как радиация. Как время.

Она была права. И она была не права. Но об этом — позже.

5.

Пилотом был Борис — без имени, без фамилии, без прошлого.

Все, что о нем знали: ветеран войны с сепаратистами на Церере. Потерял левую руку в бою. Не «потерял» в том смысле, что она отсохла от болезни, и не «ампутировали по медицинским показаниям». Отлетела.

Взрывом.

При неудачной стыковке с транспортным модулем, который оказался начинен взрывчаткой. Борис тогда был за штурвалом, успел увести корабль, но руку, высунувшуюся из скафандра в момент взрыва, отрезало осколком, как лазером. Кровотечение остановили уже на подлете к базе — врач сказал, что еще минута, и Борис истек бы за тридцать секунд до стыковки.

Вместо потерянной конечности ему поставили механический протез старого образца. Модель МП-3, выпуск 2160 года. Тяжелый, грубый, с тросовым управлением и тремя степенями свободы. Давно снят с производства, заменен на нейроинтерфейсные модели, которые подключались напрямую к нервной системе и позволяли чувствовать протез как настоящую руку.

Но Борис отказался от апгрейда.

Сказал: «Старый работает. Новый сломается». Или не сказал — никто точно не помнил. Борис вообще говорил редко.

Протез скрипел при каждом движении. Противный, высокий скрип — как будто где-то в недрах механизма терлись друг о друга две металлические поверхности без смазки. Этот скрип сводил с ума чувствительных членов экипажа. Молодой техник Плотников однажды не выдержал и попросил Бориса «смазать эту чертову железяку, потому что она мешает спать, работать и жить». Борис посмотрел на него, помолчал десять секунд, потом сказал: «Смажь сам». Плотников не стал.

Сам Борис скрипа не замечал. Он вообще мало что замечал.

Говорил короткими, рублеными фразами — от одного до трех слов. «Понял». «Делаем». «Есть». «Нет». «Не знаю». «Отставить». Не улыбался. Не шутил. Не жаловался. Выполнял приказы с точностью автомата — не быстрее и не медленнее, чем требовалось. Сидел за штурвалом, смотрел на приборы, нажимал кнопки, дергал рычаги. Никто не знал, что у него внутри. Может, пустота. Может, бездна. Может, такой же механический протез, как рука, только вставленный вместо души.

Ковалев пробовал разговорить Бориса однажды, в первую неделю полета.

Задал несколько общих вопросов — откуда родом, как попал на флот, не скучает ли по дому, есть ли семья, кого оставил. Борис выслушал, глядя прямо перед собой, потом повернулся к Ковалеву. Протез скрипнул. Сказал: «Из ада». Помолчал. Добавил: «Не скучаю». Повернулся обратно.

Больше они не разговаривали.

Ковалев думал о Борисе иногда. Представлял его прошлое — если вообще можно назвать прошлым то, что состоит только из боли и пустоты. И каждый раз эта мысль вызывала странное, почти неуместное чувство благодарности. Борис был напоминанием. Напоминанием о том, что человек может сломаться, но продолжать работать. Как двигатель с треснувшим поршнем — дымит, стучит, но вращается. Не сдается.

6.

Остальных Ковалев помнил хуже. Они были фоном. Статистикой. Цифрами в отчете, которые станут именами только тогда, когда рой начнет их выключать.

Техник Плотников — молодой парень из Твери, вечно улыбался, вечно шутил, вечно пытался подкатить к Чжао — безуспешно. Он любил петь в душе — громко, фальшиво, с таким надрывом, что стены дрожали. Сальваторе говорил: «Если бы он пел так же хорошо, как чинил двигатели, он был бы звездой. А так — просто хороший парень».

Навигатор Сомова — женщина под сорок, молчаливая, с грустными глазами. Она носила на шее кулон с фотографией сына — тот погиб в автокатастрофе за год до полета. Сомова не плакала на людях, но по ночам Ковалев слышал ее тихий плач через стенку. Никто не говорил ей: «Держись». Все понимали, что слова не помогут.

Капрал Ким — кореец, молчаливый, дисциплинированный. Идеальный солдат. Никогда не жаловался, не паниковал, не спорил. Выполнял приказы с той же механической точностью, что и Борис. Только Борис был сломан изнутри, а Ким — нет. Или да. Кто знает.

Доктор Смирнов — фельдшер, молодой парень с медицинским образованием уровня «я умею ставить капельницу и отличать перелом от ушиба». Он боялся летать, боялся темноты, боялся высоты, боялся крови — но почему-то пошел в космическую медицину. Может, хотел доказать себе что-то. Может, просто не нашел другого места.

Повар — огромный молчаливый парень из Минска, который готовил так, что даже синтетическое мясо казалось деликатесом. Он никогда не выходил из камбуза, почти ни с кем не разговаривал, но каждое утро оставлял на столе в кают-компании свежий хлеб — теплый, хрустящий, пахнущий настоящим, земным, живым.

Остальные — еще восемь человек — сливались в одно лицо. Ковалев знал их имена, но не знал их историй. Он никогда не пытался узнать. Он был инженером, а не психологом. Ему платили за то, чтобы он чинил механизмы, а не залезал в души. Теперь он жалел об этом. Каждую ночь. Каждую минуту тишины.

7.

Их задание было сформулировано в приказе № 0479-А от 12 марта 2194 года.

Ковалев перечитывал его раз двадцать, пытаясь найти между строк скрытый смысл. Не нашел. Там не было скрытого смысла. Там была обычная бюрократия — сухая, формальная, бездушная.

*«В связи с потерей связи с экспедиционным крейсером "Фантом" (бортовой номер НК-101) в системе Регис-3, предписывается кораблю "Разрушитель" (бортовой номер Р-207) под командованием капитана Градова И.С. совершить переход в указанную систему, установить местонахождение и состояние крейсера "Фантом", принять меры по спасению экипажа (если таковые потребуются), провести анализ причин потери связи, после чего возвратиться на базу с полным отчетом и рекомендациями по предотвращению подобных инцидентов в будущем»*.

Ни слова об опасности. Ни слова о возможной угрозе. Никаких «будьте осторожны», никаких «при малейших признаках нештатной ситуации прервать миссию и возвращаться на базу». Стандартная поисково-спасательная операция.

Таких было пять за последние десять лет, и все заканчивались успешно — пропавшие корабли находили.

В первом случае — неисправная антенна связи. Экипаж играл в покер и не заметил, что их вызывают. Капитану объявили выговор.

Во втором — пьяный навигатор ввел неверные координаты, корабль ушел в сторону на три световых года. Навигатора уволили.

В третьем — сюрприз в виде неизученной звездной активности, которая глушила все частоты. Через две недели активность прошла сама собой.

В четвертом — корабль сел на астероид, повредил двигатели, экипаж ждал помощи два месяца. Все выжили, хотя и похудели.

В пятом — метеоритный поток пробил корпус, погибли трое. Но остальных спасли.

Никто не думал, что «Фантом» погиб. Никто не готовился к худшему. Худшее казалось невозможным — корабль, построенный по последнему слову техники, с броней, способной выдержать прямое попадание микрометеорита на околосветовой скорости, с экипажем, прошедшим психологический отбор на уровне спецназа. Как он мог погибнуть? От чего? От руки какой-то примитивной планетной аномалии?