Олег Ветров – Чужой контракт (страница 1)
Олег Ветров
Чужой контракт
Чужой контракт
Пролог
Раз в пятьсот лет Оно просыпалось, чтобы скорректировать русло подземной реки. Так было всегда. Так написано в каменных книгах, которые никто не умеет читать, кроме тех, кто уже мёртв.
В этот раз река повела себя иначе.
Она потянулась вверх, к малым поселениям, вынося на поверхность не просто ил, а память. Память о тех, кто спал внизу задолго до того, как первый человек спустился с деревьев. Оно не звало их. Оно их хранило.
В трёх километрах от Лагоа-да-Фортуна, грязного городка на границе Бразилии с перуанским сектором Колумбии, исчезла семья сборщиков каучука. Отец, мать, двое детей. Полицейский участок списал на наркокартель «Норте-Сул». Участковый Жуан даже не выехал на место — подписал бумаги, поставил печать, ушёл пить кофе.
Но Жуан не видел, как труп главы семейства светился в темноте слабым аквамариновым огнём, а из срезов ран выползали не черви — тонкие нити, похожие на стекловолокно. Они тянулись к земле, впивались в почву и пульсировали, перекачивая что-то невидимое из мёртвого тела в глубину.
Жуан не видел, как дети — пяти и восьми лет — сидели рядом с телом отца с открытыми глазами, но не плакали. Не могли. Их голосовые связки атрофировались за те шесть часов, что они провели в пещере. Зато они пели — одними губами, без звука, на частоте, которую не улавливает человеческое ухо. Пели то, что услышали внизу.
Их нашли утром. Мёртвыми. С аквамариновыми точками на затылках — ровно семь, как у звёзд в созвездии, которого нет на картах.
В тот же день на пыльную грунтовую полосу, расчищенную бульдозером на западной окраине Лагоа, приземлился заказанный правительством штата Cessna Grand Caravan. Самолёт подпрыгнул на кочках, взбил облако красной пыли и замер у старого ангара с облупившейся эмблемой авиакомпании, обанкротившейся десять лет назад.
Из самолёта вышли восемь человек.
Никто из них ещё не знал, что двое уже мертвы.
Один — тот, кто шёл с улыбкой, — умрёт через три дня, но спасёт всех. Другой — тихий, с блокнотом, — был мёртв уже семь часов, просто его тело ещё не узнало об этом.
Джунгли ждали.
Глава 1. Гости из холода
Двигатель чихнул, закашлял и умолк. Тишина навалилась мгновенно — и следом за ней пришла жара. Не московская июльская, от которой можно укрыться в тени. Эта жара была как одеяло — мокрое, тяжёлое, накинутое на голову. Дышишь — горло режет, воздух похож на кипяток.
Из самолёта первым вывалился долговязый парень в выгоревшей зелёнке и панаме. Он не оглядывался красиво, как в кино. Сразу пригнулся, сделал два быстрых шага в сторону и замер у стойки шасси, прикрываясь крылом. Потом поднял ветровку — под ней оказалась кожаная кобура на поясном ремне.
— Выходим, — бросил он внутрь. — Обулись? Обулись, я сказал. Георгий Ильич, не смешите мне тут.
Из дверцы высунулась нога в сандалии, за ней вторая, потом живот, клетчатая рубашка, лысина, блестящая от пота.
— Боже мой, — сказала лысина. — Это Африка, что ли?
— Бразилия, Георгий Ильич. Вы карту смотрели.
— Я смотрел карту минеральных ресурсов. Африка там не была обозначена.
Профессор Бережной. Доктор наук, заведующий кафедрой, автор трёхсот статей и, как он сам считал, великий полевик. Последний раз в поле — две тысячи восьмой, Карелия, где комары размером с чайку. Он ненавидел экспедиции, но любил гранты. Этот грант — полтора миллиона долларов, хватило бы на новое оборудование для всей кафедры.
Долговязый — Егор Соболев — числился переводчиком и специалистом по логистике. Настоящая работа: безопасник. Контора сдаёт охрану учёным в опасных местах. Сирия, Памир, Африка, один неприятный выезд из Северной Кореи — о нём он не рассказывал даже бывшей жене. Джунгли он не любил. Но умел в них не умирать.
Из самолёта полезли остальные.
Майя Дубровина, гидрофизик, вышла третьей. Поставила на землю кейс, достала планшет. Ни на кого не посмотрела — сразу начала сверять координаты. Короткая стрижка, лицо без косметики, джинсы, высокие ботинки. Соболев заметил, как она быстро и точно поправила лямку рюкзака — не привыкла, чтобы за ней носили вещи.
— Майя Петровна, — сказал он. — Отойдите вправо, не стойте на линии огня.
— Какой линии? Вы собрались стрелять?
— Пока нет. Но если начну, вы будете на пути.
Она послушалась. Молча.
Алла Самохина, биогеохимик, вылезала долго, боясь уронить пластиковый контейнер с пробирками. В толстых очках, с косичкой, похожей на крысиный хвост. Контейнер прижимала к груди, как ребёнка. В рюкзаке, зашитый во внутренний карман, лежал полевой дневник её мужа — химика, погибшего год назад в Камбодже при невыясненных обстоятельствах. Она поехала в Амазонию, потому что спектральный анализ грунта из Лагоа-да-Фортуна, присланный анонимом, совпадал с камбоджийскими пробами на восемьдесят процентов.
Миша Горелов, геофизик, тащил два рюкзака — за спиной и спереди. В переднем что-то позвякивало. Молодой, лет двадцать восемь, с большими залысинами, в очках в металлической оправе и футболке с надписью «Hard Rock Cafe Moscow». Соболев такие футболки ненавидел. В джунглях человек в такой — готовая мишень.
Миша недолюбливал профессора Бережного за устаревшие методы. Пять лет назад он опубликовал статью, где математически доказал, что подходы Бережного к интерпретации геофизических аномалий ошибочны на тридцать процентов. Профессор публично высмеял работу, назвав её «дилетантской игрой в цифры». С тех пор они не разговаривали — только обменивались колкостями на конференциях. Этот грант был для Миши шансом доказать: его прибор собственной разработки видит то, что Бережной считает «артефактами».
Андрей Козловский, этнограф, вылез с улыбкой. Соболеву это сразу не понравилось. В джунгли с улыбкой ходят дураки или люди, которые слишком много читали про джунгли и слишком мало по ним ходили. На шее у Андрея висел кожаный мешочек, на поясе — нож в самодельных ножнах. Он огляделся, вдохнул полной грудью:
— Пахнет жизнью.
— Смертью и гнилью, — поправил Соболев. — Идите в строй. И мешочек уберите за пазуху, а то за ветку зацепитесь.
Андрей усмехнулся, но убрал. Он был из тех, кто пил аяваску с аборигенами и слышал то, что другие не слышат. Он не боялся джунглей. Он боялся, что джунгли не прощают тех, кто приходит с пустыми руками.
Дмитрий Захаров, химик, был самым тихим. Вышел, посмотрел по сторонам, достал блокнот и начал записывать: температуру, влажность, время прилёта. Соболев глянул через плечо — почерк мелкий, аккуратный, как у аптекаря.
— Дима, спрячь блокнот. Иначе уткнёшься и наступишь на гадюку.
Дмитрий послушно убрал блокнот. Улыбнулся. Улыбка правильная, но слишком быстрая — как у болванчика, когда дёргают за верёвочку. Соболев заметил, что химик даже не моргнул. Стоял на солнце, щуриться не пытался. Зрачки не реагировали на свет.
Никто не знал, что Дмитрий умер семь часов назад. В туалете самолёта, над Атлантикой. Инсульт. Экипаж не заметил — решили, что пассажир просто устал. Тело пролежало в тесной кабинке до самой посадки. Но когда дверь открылась, Дмитрий вышел сам. Живой. Улыбающийся. С блокнотом. В нём уже был кто-то другой.
Он не пил воду в полёте. Не ел. Не спал. Просто сидел с закрытыми глазами и слушал. И когда самолёт коснулся взлётной полосы, Дмитрий открыл глаза и улыбнулся — впервые за десять часов. Улыбка была не его. Слишком широкая. Слишком спокойная.
— Мы прилетели, — сказал он сам себе. И вышел.
Последней вылезла Нина Савельева — стажёрка, двадцать пять лет, рыжая, конопатая, с веснушками даже на губах. Выпрыгнула из самолёта, как из маршрутки:
— Ух ты! А там обезьяны есть?
— Есть, — сказал Слава Кравченко. Он всё это время молча сидел на крыле и чистил ногти. — Есть обезьяны. Кайманы. Змеи, от которых нет противоядия. Люди, которые стреляют без предупреждения. Так что рано радуешься, рыжая.
Слава, топограф. Коренастый, с татуировкой «За ВДВ» на предплечье, с вечной жвачкой во рту и автоматом в чехле для удилищ. Соболев таких знал: молчат, делают своё дело, не лезут в начальники. Но если что — прикроют.
Нина обиженно надула губы. Её никто не знал — ни Соболев, ни Майя, ни даже профессор, который её взял. Просто стажёрка с биологического факультета, рыжая, шумная. Но в её глазах Соболев заметил что-то необычное — не страх перед джунглями, а странную, почти неуместную жадность до неизведанного. Как будто она искала ответ на вопрос, который никто другой не слышал. Она сама не смогла бы объяснить, зачем поехала. Просто однажды услышала фразу — не помнила где — «Ищи там, где земля болит. Там правда» — и не смогла забыть.
Соболев пересчитал: восемь человек. Восемь гробов, если он ошибётся.
— Слушайте сюда. — Он подождал, пока все соберутся у крыла. — Я главный по движению и безопасности. Не по науке. Наука — Майи Петровны и Георгия Ильича. Но если я говорю «стоять» — стоите. «Бежать» — бежите. «Лечь» — ложитесь и не дышите. Вопросы?
— У нас есть разрешение на оружие? — спросил Миша.
— У меня, у Славы, у Майи Петровны. У остальных — нет. Имейте в виду.
— Почему у Майи Петровны? — удивилась Алла.
— Потому что она отстреляла в тире девяносто пять из ста. Это лучше, чем я. А вы, Алла, попали бы в собутыльника с трёх метров.
Алла покраснела, замолчала. Но не обиделась — она запоминала факты.