Олег Верещагин – Завещание рыцаря (страница 5)
Я почувствовал, что кровь бросилась мне в лицо, и услышал свой собственный хриплый, незнакомый голос:
— Не возьму…
Сколько раз я мечтал о больших деньгах! Честно, мечтал и не стыжусь в этом признаться. Да и сейчас у меня было не густо, чтобы мама могла отдохнуть — первый раз за четыре года! — мы соскребли всё… Но взять эти десять тысяч из руки Энтони я не мог. Более того — я чувствовал, что сейчас будет драка…
Кажется, Энтони это понял тоже. Он небрежно швырнул деньги на табурет и улыбнулся, но не оскорбительно, а виновато:
— Погоди, послушай, Андрей… Ты меня спас. Кроме того, я ведь живу у тебя.
И собираюсь есть твои продукты, так что…
— У нас за это денег не берут! — выкрикнул я. Сейчас, пожалуй, мне были понятны делавшие революцию большевики, их неприязнь к дворянам…
— Погоди, — снова сказал Энтони. — Хорошо. Я понял. Прости, пожалуйста.
Но деньги всё-таки возьми… Да погоди же! — выкрикнул он, увидев, что я снова открываю рот. И засмеялся: — До чего же ты упрямый, прямо шотландец! Я оставлю тебе эти деньги, как плату за работу. Сложную и, возможно, опасную. Только тогда ты уже не сможешь от неё отказаться, контракт, даже устный, для нас — англосаксов — свято. А мы тоже упрямые.
— Предлагаешь мне быть чёрным проводником при белом охотнике? — злость проходила. — Как на сафари?
— Н-ну-у… — кажется, Энтони не нашёл, что ответить. И пожал плечами: — Хотя бы. Ты берёшь деньги?
— Не раньше, чем услышу, что это за работа такая.
— Я всё расскажу, — пообещал Энтони. И выделил одно слово — ВСЁ.
— Тогда и будем говорить… А сейчас, если не трудно, подай масло из холодильника. И не ищи «стинол», холодильник — это вон тот гроб в углу.
— Старые аппараты надёжнее, — совершенно серьёзно ответил Энтони…
…Вермишель с мясной тушёнкой и кетчупом выглядела не слишком аппетитно. Я-то знал, что она вкусная, но как убедить в этом нормального иностранца? Тем более, что Энтони посматривал на вермишель с подозрением… Ничего, съест, они в своих «макдональдсах» и не такую гадость лопают!
— Первый принцип любой готовки, — ободряюще заметил я, кладя рядом с тарелками вилки, — что получилось — то и хотели. Апельсинового сока нет. Чай будешь?
— Конечно, — я взялся за чайник с заваркой, но Энтони остановил меня:
— Это что?
— Заварка, — ответил я слегка растерянно. Англичанин вздохнул:
— Я так и знал. Оставь, я сам потом заварю. КАК НАДО…
…Довольно странно было сидеть с ним за одним столом. Приходилось всё время напоминать себе, что этот парень, который ест мою вермишель — графский сын. Ничего такого «графского» в нём не было. Разве что он не клал локти на стол, зато с энтузиазмом слизывал кетчуп с вилки.
— А у тебя есть… отец? — осторожно спросил я. — В смысле — сейчас?
— Конечно, — Энтони вроде бы удивился.
— А кем он работает?
— Он не работает, он служит. Он подполковник, офицер Мерсийского полка Её Величества… Вот, смотри, — он чуть выдвинулся из-за стола и показал трусы. Слева на бедре чёрным, алым и золотом был наштампован какой-то герб: двухглавый орёл, как у нас, только обе головы — под одной большой зубчатой короной. — Это эмблема отцовского полка. У отца Крест Виктории за Фолкленды, он был тогда совсем молодым лейтенантом и высаживался у Гус-Грин. Аргентинцы стреляли, зенитчики не прикрыли десант вовремя, но люди отца всё равно не легли. В снег, при сильном ветре, они поднялись на высоты и заставили врага замолчать. Её Величество лично награждали отца!
Я не очень-то много знал о Фолклендской войне 1982 года, но в словах Энтони прозвучала отчётливо гордость за отца, и я позавидовал про себя…
— А во время «Бури в пустыне», — Энтони помрачнел, — отца ранило. Эти идиоты, янки, выпустили ракету по отцовскому «Султану»… это такая машина, передвижной командный пункт. Их чёртова техника ошиблась в опознании цели… троих наших разнесло в куски, а водителя оглушило, так отец с разорванным бедром, истекая кровью, вытащил его и только тогда потерял сознание… Знаешь, — Энтони вдруг засмеялся, — а компенсацию он не взял! Отослал чек обратно и приписал: «Графы Мерсисайд отдают свою кровь Богу, Королеве и Отечеству, но никогда не торгуют ею!»
Это звучало, как строчка из учебника истории. Однако я был уверен — Энтони говорит правду.
— А ты сам кем хочешь стать? — поинтересовался я. Энтони удивлённо посмотрел на меня — словно я спросил, есть ли у него голова.
— Военным, конечно!
— Понимаю, традиция… — кивнул я. Энтони помедлил, словно не был уверен, надо ли мне это говорить. И всё-таки сказал:
— Конечно… Но не только. Ты не читал Хайнлайна?
Хайнлайн был у меня почти весь. И мне он казался лучшим из западных фантастов. Поэтому я кивнул:
— Он мне очень нравится.
— Мне тоже. В его «Звёздной пехоте» есть такие слова… сейчас, подожди…
— Энтони отложил вилку и потёр лоб. — А, вот! «Высшее счастье, о котором только может мечтать мужчина — это заслонить своим смертным телом родной дом от того опустошения, которое приносит война». Я хочу быть военным, чтобы служить Англии — моей Родине.
Я задумался.
— У нас сейчас непопулярно быть военным. А многие вообще говорят, что военные даром едят свой хлеб, ведь на нашу страну никто не собирается нападать…
— У нас так тоже многие говорят, — кивнул Энтони. — Отец всегда смеётся.
И отвечает, что, когда соберутся, то едва ли предупредят. И тогда уже поздно будет готовиться. А те, кто в дни мира больше всех клянут армию, в дни войны больше всех скулят, чтобы их защитили. Но вы у себя слишком уж ругаете армию. Поэтому проиграли Чечне.
Я почувствовал, как снова ощетиниваюсь против воли:
— Наши храбро сражались, ты просто не знаешь!
— Знаю и не спорю, отец тоже так говорит. Но ваши люди не понимали, зачем эта война. А ваши газеты и телевидение открыто помогали чеченцам. Кто же во время войны разрешает выступать пацифистам?
— Твой отец их тоже не любит?
— Презирает, — твёрдо ответил Энтони. — Он говорит, что пацифисты больше, чем трусы. Это трусы, которые хотят, чтобы их уважали за трусость, как идейных борцов с насилием.
Я невольно подумал, что, учись Энтони у нас в школе, не видать бы ему пятёрок по биологии, как своих ушек. Наш биолог — как раз идейный противник любого насилия, и ничего ему против не скажи — сдонжит, как моя бабка говорит, со свету сживёт! Но ещё я подумал, что Энтони вряд ли стал бы молчать даже ради пятёрки. Похоже, он не такой.
— А ты кем мечтаешь стать? — спросил Энтони, снова берясь за вилку.
— Историком.
Так и не донеся вилки до рта, англичанин положил её обратно и уставился на меня, словно я сказал что-то странное. Потом почесал нос, смешно сморщил его и сказал:
— Очень удачно. Очень!
ГЛАВА 5
На мой взгляд чай, заваренный Энтони, пить было невозможно — слишком крепкий, да ещё и с молоком. Но Энтони совершенно спокойно выпил обе чашки и спросил:
— Какая фирма?
— Чёрт его знает, — я уже сгорал от нетерпения услышать рассказ Энтони и меня совершенно не интересовала фирменная принадлежность моего чая. — «Майский Чай», по-моему…
— Покупай только «Липтон», — посоветовал Энтони совершенно серьёзно. Я поклонился:
— Непременно последую вашему любезному совету, сэр.
Англичанин засмеялся и хлопнул меня по плечу — довольно крепко:
— Прости… Ну, где удобней устроиться? Рассказ долгий…
— Пошли ко мне в комнату, — я махнул рукой.
Но в комнате Энтони первым делом обратил внимание на мой кассетник. И поморщился, чем меня страшено оскорбил. Магнитофончик у меня был не какой-нибудь «Фунай» или «Кансай», а настоящая японская «сонька», я на него в прошлом году сам заработал. Ясно, конечно — дворянство, всё такое, собственный замок (кстати, не спросил, есть ли он?), но «Сони» и в Африке «Сони». Я прямо так Энтони и сказал.
— Прости, не имел в виду ничего плохого, — Энтони устроился в кресле, обхватив руками поднятое колено. — Ну и жара… Магнитофон хороший. Просто наша семья не покупает ничего японского.
— Ещё новости, почему?! — поразился я.
— Мой дед Роберт командовал партизанским отрядом в Бирме, когда японцы захватили её. В 1942 году его схватили, пытали в кемпетай и обезглавили. Кемпетай — это… — начал он, но я прервал:
— Японская тайная полиция, я знаю.