Олег Верещагин – Завещание рыцаря (страница 41)

Медленным, торжественным движением Энтони надвинул шлем на лицо — ледяной металл обжёг кожу. Выставил вперёд левую ногу, оперся на неё, поёрзал ступнёй. Перебросил из-за спины щит, пригнулся, прячась за ним и одновременно вятнул из ножен меч. Положил его клинком на стальное плечо.

И начал ждать…

…Первый чэриг выскочил снизу, из-за поворота тропки. Тяжело дышащий, распалённый непривычным бегом и азартом, он мчался, глядя на следы под ногами, из-под мохнатой шапки свисали, мотаясь, грязные, сальные косицы. Узкий кривой меч посверкивал в опущенной руке. Он не видел рыцаря, а Энтони не хотел бить без предупреждения. Поэтому рыцарь выкрикнул, сам удивившись звукам родного языка, на котором много лет говорил только во сне, вновь и вновь возвращаясь домой:

— Холен Кросс![30] — и прыгнул вперёд, воздев меч для рубящего удара.

Вскинувший изумлённое лицо чэриг просто ничего не успел сделать…

…Лобану не хотелось открывать глаза. Не хотелось жить. Там, ЗА ЧЕРТОЙ, были тишина, темнота и уютное тепло. Здесь, куда он вернулся — боль, холод, выкрики и гулкий, визгливый лязг стали. Он устал. Он очень устал от всего этого. Спать. И больше никогда не просыпаться. Не видеть. Не слышать. Не чувствовать. Не хотеть. Он уже умер. Мертвеца можно оставить в покое?!

Громкий крик — вроде по-половецки… нет, это монгол, их речь похожа на половецкую:

— Сбивайте его стрелами! О Суульдэ,[31] это не человек, это мангус![32] Стрелами!

Он открывал глаза. Это было труднее, чем в одиночку поднимать крепостные ворота. Тело кричало, тело просило покоя, тело молило оставить мучить его… Но человеком командует не тело. Человека ведут разум и воля. Тем он отличается от зверя и тем он схож с богом.

Мир больше не был чёрным и белым, каким он запомнил его со схватки у леса. Мир был чёрным, белым и красным.

Площадку покрывала каша из снега и крови. Словно пустые мешки, в этой каше лежали нелепо плоские, сломанные тела чэригов — их было девять или десять, не меньше, вокруг валялись раскроенные щиты, клочья одежды, перерубленные клинки…

Остальные чэриги теснились у входа на площадке. Оскальзываясь в снегу, они пытались достать человека в рогатом шлеме, тот мерно бил мечом, как молотом, отшвыривая чэригов этими ударами. Его пробовали колоть пиками — только щепа брызгала жёлтыми, весёлыми искрами, усыпая снег.

Антон. Брат.

— Брат! — закричал Лобан. Ему казалось, что закричал, на самом деле — захрипел, в груди и горле плескалась боль и кровь, густые, тягучие… Но он кричал надсадно, неистово и поднимал своё непослушное тело, проклятую, каменную тяжесть, ломая его сопротивление, как сопротивление врага… — Брат! Брат!

Энтони, улучив момент, обернулся. С дюжину стрел сидело в его щите. Две — перо к перу — в нагруднике, одна — в животе слева, ещё одна — в правом бедре; пущенные с десяти-двадцати шагов, они пробивали сталь, как холстину… Но рыцарь почему-то не падал — повернувшись к врагам, он вновь взмахнул мечом…

Повернуться на живот. Под себя — руки. Колени… На четвереньки… Изо рта лилась кровь, и Лобан знал, что это выливается его жизнь, поэтому — спешил.

Хотя бы умереть рядом.

Нашарив меч, он уперся концом в камень и поднял себя на колени. Качнуло; навалившись на рукоять, боярин процедил:

— Врё-ошь!.. — и с натужным сипом даже не через силу, а через всё на свете — встал. И шагнул вперёд. И ещё шагнул. И замер — плечо в плечо с рыцарем.

Тот не подставил своего плеча, чтобы не унижать друга. Но, сдвинув свой щит в сторону, закрыл и его тоже.

Они стояли за одним щитом. И каждый сжимал в руке длинный тяжёлый меч — прямой, как жизнь и душа воина.

Чэриги отхлынули в ужасе. Они не могли понять, что происходит. На них глазах только что поднялся мертвец и пришёл на помощь непонятно как сражавшемуся давно убитому воину.

Монголы начали отступать вниз по тропе, не сводя взглядов с двух фигур, застывших на краю площадки. Чем ниже спускались чэриги по склону, тем огромней, непоколебимей и страшней казались им эти фигуры — грозные, чёрные в белом небе, на алом снегу…

— Стреляйте! — закричал сотник. — Скорее же — стреляйте!!!

… — Восемь в этого и девять в этого, Баракча, — поклонился воин. — Ещё дюжина — в щит… — воин помедлил и добавил с прорвавшимся ужасом: — И ещё пять они отбили мечами на лету!

— Одиннадцать моих воинов за двух урусов, из которых один был уже мертвец… — сотник Баракча концом клинка сбил с одного из мёртвых рогатый шлем.

И содрогнулся.

Рыцарь Энтони улыбался.

Сотник шагнул в сторону и отрывисто приказал:

— Внесите их в пещеру. Обрушьте вход. И — ни слова! Никому! Никому!..

…Мальчик кубарем скатился в снежную яму и притих на дне, изо всех сил кусая толстую кожу рукавицы. Лицо его кривилось. Ещё молодая женщина, баюкавшая на руках завёрнутое в старый зипун дитя, тихо спросила:

— Что там? Ушли? Или бьются ещё?

— Обоих порубали, — сказал мальчишка, рванул рукавицу зубами ещё раз — и заплакал злыми слезами, сдерживая рыдания, без облегчения…

— Молчи, молчи, услышат! — тихо вскрикнула женщина, расширенными от страха глазами шаря по верху ямы.

— Пусть услышат! Убьют пусть! — прорвалось сквозь слёзы.

— Не прощу им! Ничего не прощу! Смертью бить буду! За всё спрошено будет! За всё!

ГЛАВА 29

Этойн ночью мы разбили лагерь довольно вызывающе — прямо на холме. Ничего особенного мы этим сказать не хотели, честное слово — просто от поисков настолько устали, что переправляться обратно в Лучки не осталось сил.

А поиски оказались безрезультатными. Мы исползали все склоны этого чёртова холма, кроме обращённого к воде — этот был отвесный и каменный, из серого гранита, в трещинах и лопинах, но без намёка на вход в пещеру, подземелье или хотя бы какую-нибудь нишу. Ничего. Совершенно ничего! Ближе к вечеру от досады мы несколько раз принимались копать в «подозрительных» местах, а я надавал по шеям двум соплякам, которые вздумали посмеяться над нашими поисками. Они пообещали вернуться с подкреплением, но мы находились в таком состоянии, что Энтони поклялся перестрелять всех ещё на середине реки.

Усталые до невозможности, мы лежали около костра. У Энтони разболелось плечо, я ухитрился стереть себе большой палец на правой руке — мозоль лопнула.

— Ну вот, — сказал я, вынимая изо рта травинку, — пробили башкой стену.

Что теперь будем делать в соседней камере?

— Хватит, — с отвращением сказал Энтони. — Думать надо, а не шутить.

— Давай думать, — согласился я. — Начинай.

— Не думается, — признался Энтони, переворачиваясь на бок.

— Давай угоним в деревне экскаватор и сроем холм, — предложил я. Энтони поморщился. — Ещё можно динамитом взорвать…

Энтони поднялся.

— Пойду ноги вымою и завалюсь спать.

— Я с тобой, — предупредил я, тоже вставая. — Только, по-моему, вообще надо искупаться.

Нога за ногу мы спустились с холма. На берегу реки, около запертого лодочного сарая, горел костёр и классический дед-сторож колдовал над котелком с ухой. Картина напоминала кадр из не совсем понятных, но смешных и интересных фильмов 30-х — 50-х годов, которые часто крутили по телевизору.

Дед явно настроен был поговорить, поэтому заранее зазвал нас на уху — пока мы купались в чёрной, уже ночной воде с дрожащей полоской заката, она как раз доварилась. Наш костёр искрой догорал на вершине холма. Дед извлёк мятые армейские миски и алюминиевые ложки, разлил в них своё «произведение», как именовал уху — но сам ел мало, развлекая нас разговорами о боевой молодости и о том, как он охотился на кабанов в лесах за Цной «с большими людьми», даже с Будённым, и однажды спас командарму жизнь, когда его — Будённого — сбросил конь.

— Кабан, значит, в одну сторону, конь — в другую, Семён Михалыч маршрута не поменял… — излагал он, помахивая ложкой.

— Конь Будённого сбросил? — недоверчиво спросил я. Старик сохранил полную невозмутимость:

— Сбросил… А другой раз — это уже здесь я сторожем работал — я Аркадия Константиновича аккурат вот тут из воды спасал.

— Какого… Райкина, что ли?! — изумился я дедову нахальству.

— Его самого, парень, — подтвердил дед. Энтони эти фамилии, имена и отчества ничего не говорили, она наворачивал вторую тарелку ухи. Ничего, подумал я, что ты запоёшь, когда этот старый гриб начнёт рассказывать, как он Черчилля по грибным местам водил… — Он, видишь, с тропки сорвался. С Лучкова угора — и прямо в воду. Приезжал, значит, на рыбалку…

— С какой тропки? — поинтересовался я. — Темните, дедушка — нет там такой тропки, чтобы в воду можно было сорваться!

Дед не обиделся и охотно отвлёкся от темы спасения Райкина.

— Сейчас нет, — пояснил он. — Этот ведь Лучков угор, сколько здесь живу, всё по частям в воду сползал. Сейчас перестал — камень открылся, видишь. А раньше, что ни лето, кого вытаскивали, а кого и нет. Особенно, значит, городские.

Тропка там краем шла — год от года уже. Приедут, значит, особенно с женским полом — и давай по этой тропке гулять… И знаки ставили, и штрафовали, и всё равно — лезут, как мёдом намазано. И при Сталине лезли, и при Хрущёве, и при Брежневе… Я так думаю — и при царе Николашке лазили. А вот два года назад весь склон возьми да и весной сползи в речку! Только был вот тут месяц назад племяш мой, гостил недолго — он этот склон увидел, так аж зашёлся. Говорит, жди нас в августе, дед, компанией. Этих, как их… альпинистов привезёт. Для них, говорит, самое то — и ездить недалеко. Обратно лазить будут, уж прямо по скале…