Олег Верещагин – Завещание рыцаря (страница 29)
— Интересно, лешие едят консервы? — тихо спросил я.
— За последние двести лет должны были научиться, — так же тихо ответил Энтони. — Пойдём, что ли?
— Погоди, — я достал из кармана камуфляжа «твикс», купленный в Тудыновке и, покосившись на Энтони, сказал: — Э… это от нас двоих. Тут две штучки.
С этими словами я аккуратно положил шоколадку, надорвав упаковку, на развилку молодого сучка и первым, не оглядываясь, пошёл в чащу, готовясь резко оборвать Энтони, если он начнёт шутить. Но англичанин молча топал сзади под чуть заметный уклон и заговорил только тогда, когда под ногами зачавкало, и мы оказались в заболоченной низинке — ручей не ручей, а просто мокрое место под нашими «гриндерсами».
— Не помню на карте этого ручейка…
— Может, его там и нет, — сердито ответил я.
— Как нет?… — начал Энтони, но я его прервал:
— А вот так — нет! Надоел ты со своей картой — думаешь, на ней всё есть, что в России имеется?! У немцев в своё время тоже классные карты были — а сколько их с этими картами пропало по лесам?! Без следов!
— Это уже мистика, — без особой уверенности заметил Энтони, но насчёт карты больше не вспоминал.
Мокрое место в самом деле превратилось в настоящий ручей, взявшийся словно бы ниоткуда, а чуть подальше в него вливалась струйка из небольшого, аккуратно выложенного камнем, родничка. Рядом стояла алюминиевая кружка. Мы напились озверенно холодной, вкусной воды и поменяли её во фляжках. Несмотря на таинственность здешнего леса, его комары тоже отступали перед таинственной силой гвоздичного масла, и мы немного постояли около родничка, прислушиваясь, пока мимо нас не протопал кабан — верхом низинки, мы видели только щетинистую спину, да слышали мерный топот, потрескиванье и по-хрюкиванье, словно кабан сам с собой о чём-то разговаривал на ходу. Когда он удалился, мы выбрались наверх и тоже начали удаляться — в другую сторону с удвоенной скоростью. Когда отдышались, Энтони поделился со мной своими соображениями:
— Сколько шли — такого ни разу не видели. Наверное, достаточно немного посидеть тихо — и увидишь немало интересного.
— «Если в лесу сидеть тихо-тихо», — вспомнил я. — Есть такая детская книжка, так там нарисовано, что можно увидеть в лесу, если не шуметь… Интересно, я из своего обреза мог бы его завалить?
— Догони и попробуй, — предложил Энтони. — Только меня с собой не зови, мне другое интересно — как это наши предки на них с копьём ходили?
— Да-а… — протянул я, и мы на какое-то время преисполнились молчаливого уважения к нашим предкам. Каждый, конечно, к своим…
А я вдруг подумал, что очень хотел бы узнать, кем был мой предок — в смысле, мой предок во времена монгольского нашествия? Частичка чьей крови во мне, Андрее Лобанове? Дружинником был? Крестьянином? Горожанином — торговцем или мастеровым?… Хорошо Энтони — он-то точно знает, кто были его предки… А я… Может, он жил в этом лесу, может, мы сейчас идём по тем же самым местам, какими ходил на зверя он? С копьём — с рогатиной… которая вовсе не «рогатое» копьё, как почти все думают. Олег Никитович показывал нам рисунки — такое оружие со здоровенным наконечником, похожим на широкий короткий меч. Наше, русское изобретение. С перекладинкой под наконечником — на зверя, чтобы не дорвался до охотника, протащив копьё через себя. Без перекладинки — тоже на зверя, но более опасного, хотя и менее выносливого. На врага-человека. Рогатина и топор — оружие ополченцев Руси… А если был мой предок дружинником — наверное, не ходил через этот лес, а ездил, да и охотился только чтобы поразвлечься, а главным его оружием был меч — не очень длинный, в руку, с глубокой выборкой посредине, с массивной рукоятью… Вот бы подержать в руке!!!
— Энтони, у вас в замке есть древние мечи? — поинтересовался я. Англичанин кивнул:
— Несколько есть.
— Ты их в руках держал?
— Конечно! — удивился он.
— Тяжёлые?
— Да как… Фунта четыре…[12] Хотя есть шотландский трофейный клэймор[13] — жуть одна, почти пятнадцать фунтов[14]! Я его одно время и поднять-то не мог толком, не говорю уж — сражаться… Это ведь подолгу вертеть надо…
За этим разговором мы не заметили, как перед нами очутился край болота. Влево уходил, чуть поднимаясь, густой, но сухой лес, а вправо расстилалась бурая с зелёным гладь, над которой тут и там торчали какие-то больные, унылые деревца. Впрочем, росли и обычные — на небольших островках.
— Чёрт! — вырвалось у Энтони. — И этого на карте нет!
— Выкинь её, — посоветовал я. Не стало смешно наблюдать, как искренне злится англичанин из-за несоответствия своей карты — кстати, действительно очень хорошей — некоторым окружающим реалиям. А Энтони, опустившись на колено, зачерпнул густую грязь у берега, сильно сжал её в кулаке.
— Пройти вообще-то можно, — задумчиво сказал он, — только вот стоит ли?
— С чего ты взял, что можно пройти? — я скептически окинул взглядом поверхность болота.
— Смотри, — Энтони, встав на ноги, ткнул носком ноги комочек грязи, выпавший из его руки, — вода через пальцы ушла, а торф остался. Значит, пешеход пройдёт. С трудом, но пройдёт. А вот если бы всё через пальцы ушло — и соваться не стоит.
— Я и так не хочу, — признался я. — Зачем нам это «с трудом»? Пойдём в обход, как нормальные герои…
— Чего? — удивился Энтони. Я пояснил:
— Это в одном старом фильме так поётся… — я помялся и пропел:
— А как там ещё, как? — заинтересовался Энтони. Я пересказал слова, какие вспомнил, и вскоре Энтони (довольно музыкально, надо сказать!) напевал себе под нос — а мы уже шагали краем болот в обход:
Болото как-то незаметно перешло сперва в заболоченную речку, а потом — в речку совершенно нормальную, с почти неразличимым тьечением: она пробиралась в зарослях плакучих ив, корни которых нависали над водой. Мы шли берегом, посматривая на таинственную тёмно-неподвижную воду лесной речушки, а она набиралась сил и становилась всё шире. Энтони несколько раз молча сверялся с картой — по его удовлетворённому лицу мне стало ясно, что окружающее наконец-то пришло в соответствие с чертежами военных топографов Её Величества.
— Четвёртый час, — объявил наконец Энтони, — пора искать место для лагеря.
Это, кстати, довольно сложная вещь — найти стоящее место для ночлега. Ну, для норального ночлега, я имею в виду. Нужно, чобы вода была недалеко — и не очень близко. Желательно на пригорке — так, чтобы этот пригорок ночью прикрывал от ветра. И чтоб над палаткой не нависали никакие сучья — на случай всё того же ветра, который может превратить падающий сучок в настоящее копьё: пропорет палатку и пришпилит к земле, как жука в коллекции! А в лесной глубине, куда мы зашли, пригорок найти трудно — правда, и ветер не так страшен, как на открытом месте или в редколесье. Да и где он, этот ветер… Солнце тут не светило, еле прбивалось через сомкнувшиеся несколькими ярусами кроны, но всё равно царила влажная духота. Наверное, как в джунглях, которые так не нравятся Энтони. Впрочем, если там и правда так — мне бы там тоже не понравилось, что и говорить! Короче, в четвёртом часу начинать искать место для ночлега — вовсе не так рано, как может некоторым показаться.
Мы успели отмахать километра три речным берегом, прежде чем Энтони свистнул и указал налево, где река делала поворот, а берег образовывал пригорок. Дубы и вязы тут слегка расступались — солнечный свет лежал на траве, показавшейся мне страшно густой после хилого подлеска в чаще.
— Подходящее место, — одобрил я, скидывая рюкзак. — Разбиваемся, сэ-эр?
— Пожалуй, — решительно сказал Энтони, тоже снимая груз и освобождая из-под клапана рюкзака палатку, которую нёс он. У англичанина и в самом деле лучше получалось её ставить — даже в одиночку. Я сбросил куртку и, разложив лопатку, занялся кострищем — вырубил широкий квадрат дёрна, отложив его в сторону, чтобы потом прикрыт место, где горел костёр — когда будем уходить. Пока Энтони ставил палатку, я успел выкопать в кустах мусорную яму и соорудить очаг: положил на две вырубленные топориком из сухой лесины У-образные рогатки, вбитые в землю, прочную жердь. Англичанин как раз педантично окапывал палатку ровиком — на случай дождя, о котором я уже и забыл, какой он бывает.
— Есть, — удовлетворённо сказал я, очищая лезвие топора. — Я за дровами, ты за водой — договорились?
Энтони, кивнув, подцепил котелок пальцем и пошёл к реке. Что-то ему не понравилось; он побродил вдоль берега, наклоняясь к воде, потом свернул за пригорок. Я стащил надоевшие ботинки, снял носки (ох, кстати — их пора и в самом деле постирать!) и отправился добывать сушняк для топки, размышляя, что бы такое забабахать на вечер. Пожалуй, польский грибной суп… и гречневую кашу со свиной тушёнкой. А в чай — сгущёное молоко.
В низинке, где я провалился по колено в неожиданную грязь, росли два полусумасшедших подберёзовика — огромные и не червивые. Я срезал оба, решив, что от них грибной суп хуже не станет. Уже начал озираться по сторонам в поисках других грибов (а вдруг?…), когда услышал негромкий сдавленный окрик:
— Эндрю… ты где?…
— Здесь, — откликнулся я, поднимаясь с корточек — фигура Энтони возникла у кустов наверху, через которые я пробирался сюда, в ложбинку. Увидев меня, англичанин кубарем скатился вниз. Он был без котелка, с висков скатывались капли пота, а глаза — злые-злые…