Олег Верещагин – Завещание рыцаря (страница 15)
— Ну ч-чёрт! — снова не выдержал Энтони. — Это же прямо Толкиен какой-то! Нашествие Великого Врага из «Сильмарилионна»!
— Понял князь Юрий Всеволодович, — снова заговорил историк, — куда, в какую бездну, скудоумием своим и гордыней нелепой толкнул он русскую землю. Бросился собирать полки, оставив Владимир на родичей своих и воеводу Петра Ослядюковича. И молодые князья говорили: «Пойдём в поле и поревнуем за землю нашу и семьи наши…» Однако Пётр уговорил владимирцев отбиваться за стенами, да только не помогло и это… В летописи говорится, что татары «облегоша весь град». Нойон Гуюк захватил Суздаль и, пригнав под стены Владимира пленных, приказал казнить и пытать их на глазах у осаждённых. Но владимирцы не сдались. Тогда татары разбили стены камнями из пороков-катапульт и ворвались в город. Княгиня с детьми и последние защитники Владимира отступили к Успенскому собору, затворились в нём и погибли в огне, ответив отказом на предложение сдаться… Тем временем, князь Юрий, собрав тридцатитысячное войско, вышел на реку Сить; река эта текла через Ярославское княжество…
— Опомнился, блин, — вырвалось у меня. Сколько раз я слушал рассказы о монгольском нашествии и остро жалел, что не могу вмешаться! Олег Никитович кивнул:
— Да, было уже поздно… «И была бронь велика, и сеча зла, и лилась кровь, как вода,» — сказано в летописи. Князю Юрию повезло — он пал в бою и не увидел разгрома своей рати. Не увидел, как его племяннику Васильку, которому было всего семнадцать лет, татары предложили перейти на их сторону. Но Василько рассмеялся им в лицо и отверг вражьи посулы. Татары замучили парня… А орда уже валила на земли Великого Новгорода. Пограничный город Торжок на две недели задержал врага, и снова бились русские люди на порогах домов — гибли, но не отступали. Всего сто вёрст оставалось пройти татарам до Новгорода, но у местечка Игнач Крест Батый вдруг резко повернул обратно на юг. Начиналась распутица, да и донесли Батыю, что Новгород собрал сорок тысяч войска и «готовится всеми людьми стать крепко». А у Батыя оставалась едва половина его армии — остальные лежали в заснеженных лесах, под стенами городов, на полях выигранных битв…
— Струсил, — определил Энтони. И Олег Никитович вдруг улыбнулся:
— Струсил… На обратном пути Батый «мимоходом» решил захватить маленький городок Козельск — жило там всего семь сотен человек, а князь Василий был совсем ещё малолеток. Батый бросил на штурм Козельска свои орды. Казалось, они просто зальют невысокие стены, как серый кипяток… Но городишко продержался СЕМЬ НЕДЕЛЬ! Представляете — семьсот человек почти два месяца отбивали атаки стотысячной вражеской армии! Батый приказал разрушить стены города пороками. Тогда ночью козельчане вышли через проломы в стенах, пожгли пороки и побили всю стражу, а с нею — нескольких темников и нойонов, прибежавших на пожар. Утром Батый в страшном гневе вновь бросил орду на штурм. Наши резались в проломах, потом — на городских улицах, в домах и во дворах. Князь Василий укрылся в храме. Там и захлебнулся он в крови врагов, перебитых его охраной… Батый приказал дочиста разрушить Козельск и назвал его в гневе Злым Городом. Под стенами этой маленькой крепостцы только убитыми враг потерял больше семи тысяч воинов!
Из-под Козельска Батый, нигде не задерживаясь, ушёл на бг, в степи. «И было то лето всё тихо и мирно от татар» — скажет летопись. Казалось, что миновала беда… Но в 1239 году орды Батыя появились вновь, величившись чуть ли не вшестеро против прежнего!!! На этот раз монголы ударили по южным княжества…
— Подождите! — вскинулся Энтони. — А эти… новгородцы, у которых сорок тысяч войска наготове было… неужели они не пришли на помощь?!
— Не пришли, — горько ответил Олег Никитович. — Избавившись от великой опасности, распустили они войско. Думали лишь о своей земле, а не о Руси! А орда взяла Переяславль Южный. И подступила к Чернигову. «Лют бой у Чернигова,» — сказано в летописи. Долго монголы не могли сломить сопротивление горожан… А в Европе уже гремела в соборах молитва: «Спаси нас, Бог, от ярости монголов!» И всего-то… Где были отважный рыцари?
— Фридрих, Император Священной Римской Империи, пытался собрать войско на помощь Руси, — тихо сказал Энтони, глядя в стол.
— Чернигов взяли тоже! В 1240 году монголы подступили к Киеву — «матери городов русских»! Так велико было их множество, что в городе нельзя было разговаривать — всё заглушали рёв и гул вражьего стана! Началась осада. День и ночь били в стены пороки и тараны. Но на предложение хана сдаться ответили киевляне, которых возглавил храбрый воевода Дмитр, согласно летописи, «злословием и проклятием»! Когда же в проломы пошли татарские полчища, киевляне встретили их на улицах. «Стрелы омрачили свет… видеть и слышать страшно лом копейный, треск щитов… всюду лежат мёртвые, всюду течёт кровь, как вода…» Когда на ночь бой утих, наши возвели новую стену-баррикаду вокруг церкви Святой Софии. И снова сражались… но отбиться так и не смогли. Последние защитники укрылись в церкви и обрушили её своды на себя и ворвавшуюся нечисть… Израненный воевода Дмитр попал в плен, но Батый велел пощадить его «ради мужества»… Орда, пройдя по Киевским Землям, вошла на территорию Галицко-Волынского княжества. Князь Даниил, пытавшийся создать союз с поляками и венграми, не преуспел в этом и с трудом отстоял Галич. В 1240 году на реке Лигнице монголы уничтожили польское войско, а в 1242 на Сайо — венгерско-немецкое. Но в том же году под стенами Праги их разбил наконец-то князь Ярослав. Орда бросилась к югу, в Сербию, и там войско отважного жупана Шубича Дринского нанесло монголам ещё одно поражение. Европа была спасена отвагой славян…
Но Русь!!! Что стало с нашей землёй?! Ведь неделями можно было ехать по недавно ещё многолюдным местам, не слыша человеческого голоса! Лишь выли собаки на пепелищах, да смеялись с обочин дорог черепа… А по дорогам монголы угоняли в рабство десятки тысяч людей. Самых искусных ремесленников и строителей, самых красивых девушек, самых крепких мальчиков гнали, как скот, на арканах! А самые смелые, самые благородные, самые-самые — погибали, потому что не могли спокойно смотреть на муки родной земли. Это была национальная трагедия! Ото всей Руси уцелели лишь Новгородская земля, да несколько центральных княжеств. 4/5 населения было угнано в рабство или убито! Навеки пропали произведения искусства, неведомые нам культурные ценности. На полтора века на Руси разучились строить из камня, ковать булат, варить стекло… Своей кровью и великой культурой мы заплатили за свободу Европы. Получили мы за это благодарность? О да! Литовцы ринулись в наши западные земли, немцы, шведы, датчане — на Псков и Новгород… Где были крестоносные рати, разгонявшие десятикратно превосходившие их числом сарацинские полчища?! Только отважные и благородные одиночки из Европы сражались плечо в плечо с нашими витязями — их имена безвестны, но они были, и для меня они — настоящие герои того времени. Они, а не вожди крестовых походов… И к чести их сказано не в одной родовой летописи: «И пал он на Востоке, ревнуя за веру Христову против полчищ татарских в рядах русов. Где же могила — неизвестно…»
Олег Никитович замолчал. Энтони молчал тоже… а я мечтал. А если бы знать, что Чаша Грааля здесь, в наших местах? Попасть в то время… Ворваться в здание орденского капитула — где-нибудь на Кипре… или в Пруссии — в плаще с алым крестом, с мечом на бедре… «Братья-рыцари! Чаша с кровью Христовой в руках язычников! Поднимайтесь на защиту Святого Грааля!» Неужели не пошли бы?! А что если сэр Энтони вёз чашу на Русь именно за тем, чтобы потом «выманить» на неё крестоносцев — в поход на помощь Руси?!. Нет, когда он выехал с Востока, ни о каком нашествии речи ещё не было…
— Вот такова настоящая история, товарища из Петрограда, — неожиданно весело сказал Олег Никитович, поднимаясь на ноги. — Ладно, валите отсюда, дети мои, а то вся подготовка к походу с вами рушится… Снова заходить не приглашаю — через пару часов ухожу — но рад быть полезным…
ГЛАВА 9
Не дожидаясь вечера, как и было положено по законам жанра, мы с Энтони устроили оперативное совещание у меня на веранде. Я отпустил Геббельса, чтобы отпугнуть незваных посетителей (званых появляться было не должно) и притащил недавно изданный атлас Тамбовщины. Точнее, атлас был краеведческий, но в нём имелся неплохой исторический раздел — я спёр эту полезную штуку в школе. Каюсь, некрасивый поступок, но сейчас он оказался как нельзя кстати. Энтони расстелил на очищенном от мелких инструментов столе здоровенную карту и прижал её по углам двумя бокалами, которые вытащил из серванта вполне по-хозяйски и двухлитровой бутылкой колы — за тридцатник, я такую уже лет сто не покупал. На четвёртый угол он, подумав, положил свой пистолет — это придало картине прямо-таки романтический колорит. С краю карты англичанин насыпал горку «лэйсов», одним из которых сейчас задумчиво хрустел, сравнивая карту и атлас.