Олег Велесов – Территория пунктира (страница 24)
— Ты весь мокрый.
— Кошмар приснился.
— Это Морфей наслал на тебя лживый сон. Будь осторожнее. Он может затянуть тебя в небытие.
— Ты сама мой сон. Мой лучший сон.
Она приподнялась, перекинула ногу через меня и села, как будто в седло. Бёдра её мягко скользнули вперёд, потом назад. Я выдохнул и закрыл глаза.
— Тебе хорошо со мной? — прошептала она.
— Да… очень…
— Почему же ты уходишь?
— Потому что…
Как ей удаётся одновременно любить и задавать вопросы? Я ни о чём другом думать не могу…
В барак заглянул Сократ.
— Господин Андроник, пора вставать. Я испёк свежих лепёшек. Если вы сейчас встанете, то успеете позавтракать.
Вот кого я бы убил с удовольствием. Как у него получается, всегда приходить не вовремя?
— Убирайся!
— Я понял, господин, ухожу. Но вы всё же поторопитесь.
Очень хотелось запустить в него чем-нибудь тяжёлым, но под рукой, как назло, ничего не оказалось. Ладно, сделаю это чуть позже…
Из барака я вышел раздражённый. Сократ благоразумно убрался подальше и на мой призывный жест не отреагировал. Подошли Ксенофонт и Хирософ.
— Мы готовы к выступлению.
Позади них гоплиты выстраивались в длинную колонну. Собирались налегке, дополнительных припасов не брали. Госпожа Ламмасу пообещала, что продовольствие и всё необходимое мы получим в Куту.
— Хирософ, ты остаёшься, — сказал я спартанцу.
— С чего вдруг?
— Кто-то должен охранять лагерь.
— Почему я?
— А кто? Никарх?
Хирософ покачал головой.
— Вот и старость пришла. Ни на что иное больше не гожусь.
Я хлопнул его по плечу.
— Годишься. Но здесь должен остаться тот, кому я доверяю. Возьми лучшую сотню спартанцев и половину гимнетов. Мы скоро вернёмся.
Скоро — понятие растяжимое, но задание от госпожи Ламмасу было не сложное, и я надеялся выполнить его за три-четыре дня, максимум за неделю. Я дал знак трубачу, тот надул щёки, выдул медный хрип, и колонна пришла в движение.
Возле выхода я оглянулся. На пороге барака стояла Николет. Тело её прикрывала шёлковая накидка, растрёпанные волосы обрамляли лицо как оклад икону. Я взмахнул рукой, Николет улыбнулась и прислонилась к косяку. Красавица. Я буду по ней скучать.
Сбоку подкрался Сократ. Именно подкрался, умеет он это делать.
— Господин…
— Оставайся с Николет. Головой за неё отвечаешь.
Некоторое время он шёл за нами, словно надеялся, что я передумаю и возьму его с собой, потом остановился, постоял и вернулся в лагерь.
Дорога тянулась прямо, как будто прочерченная по линейке. В передовом дозоре шли гимнеты. Я приказал им рассеяться по полям и выглядывать всё, что может показаться странным. Сомневаюсь, что хабиру подошли к Вавилону близко. Наверняка они расположились где-то в окрестностях Куту, в одной из деревень и уже оттуда выбираются в набеги. В городе у них есть свои люди, которые сообщают, когда выходит очередной караван. Но осмотреться и быть внимательнее не мешает.
За время пребывания в армии, я обратил внимание, что греки ведут себя достаточно беспечно. Если на марше они ещё пользовались примитивными мерами предосторожности, высылая вперёд и на фланги разведку, то останавливаясь на ночь, забывали обо всём. Никакого укреплённого лагеря, как у римлян, лишь подвижные дозоры из тех же гимнетов или пельтастов. Мне это не нравилось, но переучить их не получалось. Ксенофонт посмеивался надо мной, а когда я злился, пытался объяснить, что, дескать, врага проще держать в напряжении короткими вылазками, да и вообще, только трусы прячутся за стенами — настоящие мужчины не боятся никого.
Я мог бы поведать ему массу историй, когда реально настоящих мужчин крошили в капусту только из-за того, что они не удосужились огородить себя хотя бы хлипким заборчиком, но все эти случаи относились к будущему, и боюсь, Ксенофонт мои рассказы не оценит.
До вечера мы прошли километров пятнадцать. Я никого не торопил, исходя из соображения, что уставший гоплит плохой воин. Строгих временн
На ночь мы встали на берегу широкого канала. Мост через него был частично разобран, оставался только узкий дощатый настил, по которому мог пройти один человек. На берегу лежали сложенные в штабеля брёвна, стояли высокие к
До темноты я ходил по берегу. Один раз прошёл по настилу до середины канала и стоял, слушая, как вода рассекается об опоры. Потом вернулся. Возле брёвен качнулась тень. Я насторожился, сделал шаг назад и на всякий случай взялся за рукоять фалькаты.
— Брось, — раздался насмешливый возглас Ксенофонта. — Я лучше тебя дерусь на мечах.
Он подошёл ближе.
— Ты встревожен, Андроник.
Это была констатация, а не вопрос.
— Мост разрушен.
— Я говорил с местным жителем. Вчера вечером поднялась вода и снесла его. Здесь такое бывает.
— И случилось это именно к нашему приходу.
— Всё в воле богов. Когда они ссорятся, страдают люди.
Возможно, он прав. Но внутренние разборки олимпийцев меня беспокоили мало. Я думал о хабиру. В колонне их было сотни полторы-две, не больше. Пусть к ним на помощь подошли ещё несколько групп, пусть их будет тысяча или даже две тысячи — против греческой фаланги они не устоят.
И всё равно тревога давила на плечи. Прав Ксенофонт, я встревожен. Почему?
Утром мы переправились через канал. Никарх с гимнетами ушёл к Куту, как я и приказывал. На дороге можно было разглядеть их следы — тонкие цепочки плоских отпечатков сандалий. Примерно через две стадии они начали расходиться влево-вправо, пока не исчезли совсем. Остались только невнятные отметины двух-трёх дневной давности. По срокам это подтверждало слова госпожи Ламмасу о пропавших караванах.
К полудню мы вошли в деревеньку. Я рассчитывал поговорить с жителями и отправить вестового к местному энси. Он наверняка знает больше о набегах хабиру. Однако дома стояли пустые. Ни людей, ни животных, только разбросанные вещи на улице, как будто жители покидали деревню в спешке.
Это настораживало ещё больше. Кого люди так испугались? Хабиру? Или их просто эвакуировал по приказу энси?
На ближайший холм выдвинулся отряд гоплитов осмотреться. Ксенофонт ушёл с ними. Я приказал обыскать дома, собрать продовольствие и обустраивать лагерь. На торговой площади развели костёр, подвесили над огнём чаны. Когда вода забурлили, бросили туда чечевицу. От Ксенофонта прибежал вестовой, сообщил, что на дороге показался всадник.
Я взял несколько человек, отправился навстречу. Лошадь шла понуро, никто её не подгонял, да и всадник не сидел в седле, а лежал. Я видел склонённую голову, опущенные руки. Не доходя до деревни, лошадь свернула к обочине и начала щипать траву. Человек попытался выпрямиться, не удержался и свалился на землю. Лошадь испуганно отшатнулась и отошла в поле.
Мы подбежали. Двое гоплитов подхватили упавшего всадника под руки, подняли. Никарх. Увидев меня, он захрипел, в уголках рта запузырилась кровь.
— Анд… Анд…
Он никак не мог выговорить моё имя, выплёвывая вместе со звуками сгустки крови. Я присел перед ним на корточки, обхватил ладонями за голову.
— Никарх, что случилось? Хабиру? Далеко они?
Он улыбнулся и потерял сознание.
Издалека докатились звуки барабанного боя. Они зазвучали внезапно, отразились от холмов и погнали мурашки по коже. Нечто похожее происходило в битве при Кунаксе. Под такой же дребезжащий грохот на нас двигалась персидская армия. Однако хабиру под барабаны не ходят, значит, и здесь персы. Перебили наших дозорных, ранили Никарха, и теперь не узнать: кто, откуда и, главное, сколько.
Следом за барабанами долетел запах пыли. Горизонт очертила серая линия и, разрастаясь, потянулась в нашу сторону. Это не двести человек, и не триста, и не тысяча.
На дальних холмах показались всадники, закрутились, увидев нас, и исчезли. И почти сразу меж холмов потянулись пехотные колонны. На дорогу выехали колесницы и на ходу начали выстраиваться в шеренгу. Их было не много, но достаточно, чтобы испортить настроение.
Что-то кольнуло под рёбра, наверное, догадка. Отправляя нас сюда, госпожа Ламмасу находилась в неведенье. Может быть, послы вавилонян действительно говорят с послами Артаксеркса, пытаясь договориться о мире, но сам царь мира не желает. Ему нужны его владения. Он пришёл вернуть себе Вавилон.
— Возвращаемся в деревню, — приказал я.