Олег Велесов – Псы Господни (страница 10)
Он шмыгнул в толпу и растворился. Я усмехнулся: вот, блин, пострелёныш, и пошагал к дому. Во дворе рядом с мамой стояли двое. Один дородный, в возрасте, ростом с меня, облачён в сюрко грязно-белого цвета, на груди изображена собачья голова и надпись вокруг неё готической вязью на латыни:
— Вольгаст де Сенеген?
Вид этих двоих никак не вязался с чем-то добрым и радостным. Обещанные Мартином наёмники? Если так, то эти будут посерьёзнее предыдущих. Но почему только двое?
Я скользнул взглядом по сторонам, нет ли ещё кого-то, и спросил напряжённо:
— Допустим. И что?
— Именем Святой инквизиции, следуйте за нами!
Глава 6
Святая инквизиция? В череде развивающихся событий, это что-то новенькое. Хорошо хоть не проделки братца, но всё равно… Инквизиция не могла прийти сама по себе. Её позвали. Кто?
Я посмотрел на маму. Она молчала. Лицо строгое, руки сложены на животе, во взгляде благочестие.
— Вольгаст, это для твоего же блага.
Понятно. И неожиданно. От близких, тем более от родной матери, менее всего ожидаешь чего-то подобного. Впрочем, моя вина здесь тоже присутствует. Мама настойчиво звала меня в церковь, не на шутку взволнованная моими поступками, а я предпочёл отправиться на турнир. Хотя уже не маленький, университет закончил — два университета! — должен понимать, что в Средневековье странное поведение человека вызывает у окружающих страх и желание направить его к местному психиатру. А кто здесь местные психиатры? Правильно, она самая — Святая инквизиция. Лечат мозги одномоментно, используя не только слово, но и различные инструменты по типу дыбы и испанского сапога.
Я сглотнул. Висеть на дыбе мне как-то не хотелось. Я, конечно, никогда не пробовал, но воображение у меня развитое, да и в кино показывали. Нет, это не моё. Пока есть возможность надо бежать. Ворота открыты…
— Сын, — возвысился мамин голос, — ты должен пойти с этими людьми. Ты одержим. Одержим дьяволом. Я разговаривала с отцом Томмазо, он обещал помочь.
— Помочь? Мама, о чём вы? Это инквизиция! Это… у меня слов нет, мама. Как вы могли поступить так?
Арбалетчик приподнял арбалет. Выражение лица угрюмое, желание думать отсутствует напрочь. Если потребуется выстрелить, колебаться не станет. Увернусь ли я от болта? Конечно, не увернусь. С такого-то расстояния! И рядом ни столба, ни дерева, никакого иного укрытия. Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт…
— Вольгаст, прошу тебя, делай, как они говорят. Отец Томмазо всего лишь осмотрит тебя, и ты сразу вернёшься домой.
Обалдеть! Отец Томмазо, инквизитор, меня просто осмотрит. Звучит как оксюморон. Однако желание бежать исчезло напрочь. А, будь что будет, к отцу Томмазо, так к отцу Томмазо. Мама, ну как же так…
— Пошли.
Ушли мы недалеко. Реймское отделение инквизиции располагалось в монастыре Святого Ремигия, через два квартала от нашего дома. На монастырском дворе нас ждали. Монах в чёрном балахоне велел следовать за ним. Я думал, он и есть отец Томмазо, но монах проводил меня в келью и закрыл дверь.
Келья походила на тюремную камеру: три метра в длину, два в ширину — в футбол не поиграешь. Возле двери деревянная бадья, типа, туалет, у стены узкая скамья, под потолком окошко, сквозь которое свет проникал с большим трудом. На скамье миска с тушёной капустой и глиняная кружка. Я решил, что в кружке пиво, но нет, вода. Монастырский ужин. В углу свил паутину паук. Он монотонно со знанием дела опутывал только что пойманную муху белой нитью, и у меня возникла ассоциация: муха это я, а паук тот самый отец Томмазо.
Жуть.
В коридоре послышались шаги. За мной? Нет, прошли мимо. Через час снова шаги, снова мимо. Я подошёл к двери, приложил ухо. Тишина. Толкнул дверь — открылась. Выглянул в коридор. Полумрак. Вышел, стараясь не шуметь, сделал несколько шагов. Справа и слева вдоль коридора тянулись другие двери, из-под некоторых пробивались полоски света. Иногда слышался кашель, шорох одежды, бессвязное бормотание. Попытался разобрать его, но снова послышались шаги, и я на цыпочках вернулся в свою келью.
Сел на скамью. Свет в окно больше не проникал, значит, стемнело. Можно сбежать. Дверь открыта, охраны нет. Странно, конечно. Получается, я не пленник? Да, тогда действительно можно сбежать. Но если сбегу, что потом? Чужая незнакомая страна, незнакомая жизнь. Память предыдущего носителя скорее мешает, чем помогает. Если разбираться в доступных воспоминаниях, он был человек ветреный, скрытный, избалованный, часто высокомерный. Я другой, и вот именно смена характера насторожила маму. Она испугалась, отсюда подозрение на происки дьявола, и как следствие — отец Томмазо. Имя, кстати, итальянское. Итальянец во Франции? Ему итальянских монастырей не хватило?
И ещё одна неувязочка: Святая инквизиция всегда была уделом доминиканцев, а аббатство Святого Ремигия принадлежит бенедиктинцам. Что делает доминиканец среди бенедиктинцев? На мой взгляд, это равнозначно тому, чтобы пустить волка в овчарню. Разные монашеские ордена, разные уставы, разные цели и способы достижения целей.
Голова болит от вопросов! Господи…
Я положил миску с капустой на колени, стал есть. Бежать нельзя, так или иначе это обязательно скажется на маме. Инквизиция дело серьёзное, я не могу подставить маму, и обвинять в том, что она сообщила обо мне, тоже не могу. Они в Средневековье так воспитаны. Мораль и нравы прошлых поколений чем-то схожи с нашими, но в чём-то расходятся, и это необходимо учитывать, прежде чем делать выводы.
В келье я просидел трое суток. Честно говоря, было страшно, не ясно, чего ждать. Мне не предъявляли обвинений, вообще ничего не говорили. Я пытался задавать вопросы монаху, приносившему дважды в день еду, но тот упорно молчал. Лишь на четвёртый день дверь открылась, и на пороге застыли те двое с собачьими головами на сюрко, которые забрали меня из дома.
— Идём.
Мы спустились во двор и прошли в сад. Послушники обрезали кусты, ухаживали за газоном. Вдалеке на лужайке расположилась группа молодых людей в рясах о чём-то оживлённо беседуя. На боковой аллее стоял монах. Белая ряса, пояс с чётками, чёрный плащ с капюшоном. Невысокого роста, худой, лицо настолько елейное и умиротворённое, что даже неприятно.
Меня подвели к нему. Он протянул к моей щеке руку, и я интуитивно, как от змеи, отдёрнулся.
— Не бойся, сын мой, я лишь осмотрю тебя. Как, говоришь, твоё имя?
Голосок тихий, ласковый, но от него колени начали дрожать. Этот сухонький священник с бесцветными глазами напугал так, что…
— Вольгаст…
— Никогда не слышал такого имени. Где нарекли тебя?
— В церкви. В церкви Святого Мартина в Сенегене.
— Сенеген, хм… Где это?
— К востоку от Суассона. На дороге из Реймса в Лаон.
— Королевский домен?
— Бывший королевский домен. Теперь эти земли…
— Знаю, отошли герцогу Филиппу Доброму. Увы, человек не в состоянии удерживать что-либо в своих руках вечно. Даже король.
Разговаривая, он оттянул мне веко, заглянул в глаза, провёл кончиками пальцев по щеке, по шее. Он был ниже меня на голову, и для подобных манипуляций ему приходилось приподниматься на носочках.
— Чем занимаешься, сын мой?
— Я… читаю в основном, иногда фехтую, — слова приходилось выдавливать из себя.
— Фехтуешь? И как, получается?
— Мой наставник, слуга, говорит, что… лучше, чем у него. А он старый воин, был сержантом отца.
— Сержантом? Да, такие люди разбираются в военном деле. Ну а что дальше собираешься делать?
— Что собираюсь? В школу при монастыре… Я завершил обучение на артистическом факультете Парижского университета. Хотел в Сорбонну на богословский, но отец забрал меня и… и…
Что ж меня трясёт так? Этот монах сочится страхом, ещё немного и я зубами стучать начну!
— Хочешь стать священником? Но я не чувствую в тебе стремления к служению.
— Отец хотел этого. Он умер и для меня это единственный выход…
— Ты бастард, — констатировал инквизитор. — Законные сыновья твоего отца преследуют вас с матерью, дабы забрать то немногое, чем он успел одарить вас при жизни, — отец Томмазо покачал головой. — Так часто бывает, поэтому незаконнорожденные дети стремятся обеспечить своё будущее, становясь монахами либо воинами. Почему ты выбрал стезю монаха?
— Я не выбирал.
— Тебя заставили, — это снова была констатация. — Плохо. Нельзя служить Господу по принуждению, отсюда и твоя неправедность. Вот в чём проблема. Но ничего, огонь и молитва это излечат.
Я вспотел. Что он имеет ввиду? Огонь и молитва… Костёр⁈
Я попятился.
— Ты всё ещё боишься, сын мой, — в голосе отца Томмазо мелькнули нотки огорчения. — Или это боится тот, кто вселился в тебя?
Сзади подошли собакоголовые, схватили меня за руки, вывернули. Под их давлением я опустился на колени, а инквизитор зашептал:
— Именем Господа нашего Иисуса Христа повелеваю тебе — внимай!
В руке его горела, потрескивая, свеча. Воск капал мне на лицо, скатывался по щеке горячими слезами, обжигал. Я хотел закричать, но лишь открыл рот и выпучил глаза, а отец Томмазо продолжил молиться:
— Экзорциамус тэ, омнис имундус спиритус, омнис сатаника потестас, омнис испурсио инфэрналис дэверсале, омнис леджио, омнис конгрэдарио эт сэкта дэаболика, ин номинэ эт вуртуте Домини Ностри Йесу Кристо…