Олег Велесов – Псы Господни 3 (страница 10)

При каждом ударе грома келарь вздрагивал, сжимался, но продолжал молиться. Делал он это на французском, что удивительно. Вроде бы до первого выступления Мартина Лютера, расколовшего католический мир, ещё лет сто, и молиться следует на латыни, а не на родном языке. Или не всё так просто, как мне до сих пор казалось? Не Мартин Лютер, а вот этот никому неизвестный монах-доминиканец является основоположником протестантизма? Многие псы смотрели на него с надеждой и судорожно повторяли слова молитвы:

— … небесному и… огню адскому… исжечи мя…

В моём мире страх перед громом небесным давно исчез. Громоотводы и теоретические знания как правильно вести себя во время грозы, породили ощущение безопасности. Поэтому я с лёгкой душой закутался в плащ, подтянул ноги к животу и под нескончаемый молитвенный гул заснул…

Выключился мгновенно, словно по щелчку пальцев. В бесконечной пустоте, зависшей перед глазами, увидел Марго. Холодный взгляд, сжатые губы. Одета так же, как в нашу последнюю встречу, полы плаща колыхаются. Её окутывало пламя. Длинные ярко-жёлтые языки с гудением рвались вверх, обжигая и раскаляя воздух, а она продолжала смотреть на меня и оставаться холодной. В какой-то момент рот её исказился и по ушам резанул визг:

— Возьми её!

— Кого?

Я подскочил, завертел головой. Увидел свои руки, они были замотаны бинтами. Откуда на них бинты? Я ранен? Я, получается, ранен?

— Сельма!

Надо мной склонился отец.

— Сынок, всё хорошо, успокойся, это лишь сон…

— Сон? Какой сон?.. Папа?

Действительно, мой отец! Господи…

— Ты узнал меня? Сынок, ты наконец-то узнал меня. А всё из-за грозы, будь она неладна…

— Папа, что случилось? Где я?

Вокруг белые стены, белый потолок, медицинское оборудование, капельница. Отец стоял на фоне прикрытого шторой окна, молитвенно сложив ладони.

— Я верил, что ты очнёшься, сын. Верил, да. Теперь всё будет хорошо. Ты в больнице, не волнуйся. В твой шатёр попала молния. Вы были на турнире, помнишь? Дождь, гроза, молния. Все погибли, и только ты… ты… Ты выжил, слава богу!

— Погибли? Кто погиб? Папа!

— Вся твоя рота.

— Что?

— Да, да, вся твоя рота. Ты же бросил их. Ты вернулся, ты дома, а они там. А кто они без тебя? Мясо! Ты бросил — и они сдохли. Сдохли, сдохли, сдохли!

Лицо отца сменило очертания… Рябой? Он завис надо мной. Губы искажены, глаза горят, в занесённой руке стилет, и скрипучий шёпот давит на мозг: сдохни, сдохни, сдохни!

Раздался очередной удар грома, кто-то обхватил рябого сзади за шею и опрокинул на спину. Мне в лицо устремился сапог. Я увернулся, перекатившись через плечо, рывком поднялся.

Рябого держали Хруст и Буланже. Сержант давил лотарингцу коленом на голову и бил кулаком в живот. Раз, раз, раз! Рябой хрипел, пытался вырваться, но уж если Хруст вцепился в кого-то, то хрен отдерёшь, силы в нём, несмотря на усреднённую комплекцию, на двоих. Рябой подёргался и замер.

Я нервно осмотрелся. Чёрт, что это было: Марго в пламени, отец, теперь вот…

— Что случилось?

— Господин, он хотел убить вас, — перехватывая рябого за волосы, прохрипел Хруст.

В тон ему заговорил Буланже, проснулись псы, загалдели. Я не слушал никого. Сон так глубоко проник в подсознание, что почти слился с реальностью, и я никак не мог выбраться из него. Да и сон ли это? Я так отчётливо видел отца, больничную палату… Я оказался там всего на одно мгновенье, и поверил, что нахожусь в своём привычном родном мире… Господи, такое вообще возможно?

Гроза! Ну конечно! Тогда тоже была гроза. Гром, удар молнии, огонь — и я в чужом теле. Но… но если можно попасть сюда, то почему не попробовать обратно? Любая дорога имеет два конца — тот и этот. Раньше я об этом не задумывался. С самого начала всё так навалилось: старший братец, мастер Батист, Жировик, Робер де Бодрикур, Рене Анжуйский, теперь война за лотарингское наследство. Кровь, смерть, нервы — ничто из этого не позволяло сосредоточиться на осознании действительности. А она здесь, рядом, и выход из неё тоже рядом. Надо только понять, как оно работает. Отец Томмазо должен знать… Погоди, он говорил, что кроме меня встречал ещё каких-то попаданцев. Я не расспрашивал его, а зря. Надо было расспросить…

— Что с ним делать, господин?

— С кем?

— С рябым.

— С рябым?

Ах да, меня пытался убить бывший пленный, как его… лотарингец…

Я отмахнулся:

— Да повесьте. Деревьев что ли мало.

Бездумно, не обращая внимание на то, что творится вокруг, я выбрался из-под тента, прошёл к повозкам. Буланый ткнулся мне в плечо, я обхватил его за голову, прижался щекой к гладкой мягкой морде.

Да, отец Томмазо должен знать, как выбраться из этой передряги или хотя бы… Кстати, письмо! Забыл о нём совершенно!

Я достал свиток, сломал печать. Написано было мелким шрифтом, по-русски:

Дмитрий, мне неприятен тот факт, что ты позволить Бодрикуру обвести себя вокруг пальца. Полторы тысячи ливров — это крупная сумма, потеря её сильно скажется на наших делах в Бургундии и Шампани. Ты должен быть осторожнее, и не только в финансовых вопросах, но и в вопросах безопасности. Не забывай, в этом мире я могу рассчитывать только на тебя, и если с тобой что-то случится, мне придётся тяжело.

Обстоятельства вынуждают меня отправится в Пуату, оттуда я, скорее всего, проследую в Орлеан. Но ты крепись и продолжай следовать нашему плану.

Твой друг и учитель, Николай Львович.

Письмо, в общем-то, ни о чём. То, что потеря большой суммы денег так или иначе отразиться на всех нас, я понимал без подсказок со стороны. И то, что отец Томмазо не спешит возвращаться, тоже прекрасно осознавал. Тогда к чему это послание? Может, Николай Львович что-то зашифровал, например, в первых буквах строк. Я прочитал их: ДпдвнОпТ. Хрень какая-то. Нет здесь никакого шифра, да и какой смысл в нём, если написано на современном русском. Этот язык в средневековье никто не знает, можно писать любые секреты — не поймут.

Тогда к чему он написал? Поддержать меня? Но его личное присутствие было бы куда бо́льшей поддержкой. Я хоть и Пёс Господень, защитник братьев-проповедников и святой инквизиции, но уже успел заметить, что особого восторга у людей не вызываю. Псы — не военизированный орден, нас сторонятся, многие опасаются, а жандармы и великосветская знать попросту презирают. Собачья голова на сюрко их не пугает, скорее, вызывает раздражение. А вот отца Томмазо действительно бояться, ибо только он способен отправить человека на костёр без каких бы то оснований, а я лишь исполнитель, который без команды и хвостом не вильнёт.

Да-с…

По сути, я никто. У меня нет цели, нет направления, вектора, есть только задача — выжить. Выжить в этом незнакомом и очень жестоком мире. И следуя этой задаче, я потихоньку превращаюсь в средневекового жителя с его нравами, моралью, взглядами на окружающую действительность. Да что там «потихоньку» — уже превратился! Остались какие-то крупицы прежнего восприятия, но рано или поздно они тоже исчезнут, окончательно закрепляя меня за данной реальностью. Хорошо это или плохо? Для выживания хорошо, для того чтобы двигаться к цели… Опять же: к какой цели?

Например, вернуться назад, к тем вещам, по которым я скучаю. Не просто же так отец мне привиделся. Это как приглашение к возврату в прошлую достаточно комфортную и интересную по моим личным ощущения жизнь. Там у меня двухкомнатная хрущёвка, какие-никакие друзья, любимая работа, интернет, служба доставки. Но всё это поверхностное, а в глубине… После смерти мамы отец нашёл другую женщину, встречается с ней, у них есть дочь. Отец живёт на две семьи, и теперь, когда я освободил нашу двушку, может позволить себе слиться с той новой семьёй окончательно и навсегда. И если я вдруг вернусь и скажу: здравствуйте, родственники… Но какое «здравствуйте», если в моей комнате поселился другой ребёнок?

Нет, им я однозначно не нужен.

А кому? Кате?

Не хочу делать высокопарных заявлений, типа, она меня предала, смешала с грязью, вытерла ноги… Может и вытерла. Но по ней я тоже скучаю. Сто́ит вспомнить её до безумия страстный взгляд, хищную улыбку, приоткрытые губы… Да-да-да… Я готов долго перечислять её внешние достоинства, ибо до сих пор они вызывают во мне судороги и жажду, однако не могу вспомнить ни одного душевного качества. Что она дала мне кроме секса? Мы ни разу не были в кино, в театре, на выставке; только любовь — страстная, дикая, животная, с криками, поломанной мебелью и злыми лицами соседей по гостиничным номерам.

Но пусть так! Я всегда был готов мириться с этой страстью. Со временем Катя остепенилась бы, сбавила напор, и мы бы жили долго и счастливо. Однако отныне вся моя долгая и счастливая жизнь у Кураева. Он забрал её у меня. Я одновременно потерял и любимую, и друга. Так что в своём времени я никому не нужен, наоборот, буду мешать.

Но… почему возвращаться именно в своё тело?

Идиотская мысль. Я не уверен, что обратный переход возможен в принципе, а уже рассуждаю о других телах, словно это костюм, который можно использовать по выбору: одеть тот в полосочку или этот с зауженной талией и стоячим воротником?

Хотя… Нужно поговорить с Николаем Львовичем. Он здесь дольше меня, он видел других попаданцев и, значит, может что-то знать…

— Господин, когда прикажете выступать?

В голосе Хруста звучала тревога. Похоже, со своими мыслями и снами я настолько отдалился от реальности, что начал вызывать у окружающих беспокойство. Рота сплотилась вокруг меня и ждала распоряжений, а я думал о чём-то не том.