Олег Велесов – Псы Господни 2 (страница 35)

— Господин, их надо помыть и согреть.

Баня у нас была в амбаре. Мы установили там большой чан и при необходимости кипятили воду, так что проблем с помывкой не существовало, да и с обогревом тоже, дров полный лес, руби не хочу. Но, честно говоря, мне было плевать на этих крестьян. С какого хера я должен тратить на них наши ресурсы? Что бы с ними не случилось, это их сугубо личное дело.

— А почему ты мне об этом говоришь? У них есть свой сеньор, пускай он их моет и греет.

— Господин, но вы же понимаете…

Ах, как я мог забыть, это же известная отговорка гуманистов всех времён и народов: ну вы же понимаете, да? — потому что если не понимаете, тогда вы подлец и безбожник. И никаких других вариантов.

Я плюнул:

— Делай чё хочешь.

Сельма повела женщин и детей к амбару, я придержал мужчин.

— Что случилось? Откуда идёте?

Тот, что с обвязанной головой, махнул неопределённо:

— Деревня у нас туда дальше. Ночью напали, а кто — не знаю. Мне вон, — он отогнул повязку, — ухо отрезали. Это за то, что я жену спрятать хотел. А соседа моего вместе со старшеньким на дереве повесили, веселились они так. Дома сожгли. Мы к утру собрались и пошли. Сначала хотели в Жуанвиль. Наш сир, граф Антуан, своих людей в обиду не даёт. Да только в Жуанвиле нынче сидит кастелян, а он тот ещё… — мужчина вздохнул и покачал головой. — Поэтому решили до Вокулёру.

— А Вокулёр чем лучше?

— Там переправа через Мёз, а за рекой опять же земли графа Антуана. Да и господин де Бодрикур, говорят, человек отзывчивый, защитит нас.

— Чего защищать-то, если от хижин ваших одни головёшки остались?

— Так заново отстроимся. Лишь бы опять не сожгли.

В том, что Бодрикур защитит этих людей, я сильно сомневался. Ни к ночи упомянутый граф Антуан, сеньор Жуанвиля — это Антуан де Водемон, сторонник Филиппа Бургундского, а стало быть, противник Бодрикура и его сюзерена Рене Доброго, сына герцога Анжуйского. Ситуация усугублялась тем, что и Рене Добрый, и Антуан де Водемон претендовали на Лотарингию. Нынешний ее владелец Карл Лотарингский приходился Рене тестем, а Антуану родным дядей. Законных сыновей не имел, был очень болен, дышал на ладан, и в качестве наследника избрал Рене, как мужа своей горячо любимой дочери Изабеллы и попутно родственника дофина Карла, хотя, скорее всего, главную роль тут сыграло родство с дофином, а не церковные колокола на свадьбе дочери. Ну да не в этом дело, а в том, что Антуан возмутился и, по слухам, намеревался отодвинуть Рене от намечающегося наследства силой. Хруст упоминал как-то, что Водемон набирал солдат для маленькой войны. Не про эту ли войну ходили слухи?

Впрочем, меня это не касается, по крайней мере, не касалось до следующего утра. Как бы там ни было, но едва мы утром приступили к тренировке, на дороге со стороны Вокулёра показался всадник, и… О, боже, то была Наина, да не одна, а в сопровождении герольда и двух дворянчиков с гербами на сюрко и на баннерах.

Появление этой компании меня не обрадовало. Я бы понял, если б Наина была одна, может, привет привезла от Марго или помощи просить приехала, но герольд и двое полурыцарей местного разлива означали нечто официальное. Бодрикур что-то задумал. С нашего расставания минуло почти три месяца, а он до сих пор не предпринял никаких шагов по отъёму моих ливров в свою пользу. Что хотите говорите, но клянусь, в своих склизких мечтах он уже прибрал все денюжки к рукам и успел их потратить, пришло время осуществить мечты. К тому же, до возвращения отца Томмазо оставалось совсем недолго, ему нужно торопиться.

Что он задумал, гад?

Я подошёл к вышке. Увидев меня, всадники придержали коней, переходя с рыси на шаг. Подъехав вплотную остановились, герольд выпятил грудь, втянул воздуха побольше, намереваясь произнести речь, но я махнул рукой:

— Не трать силы. Привет, Наина, с чем пожаловала? Только не говори, что Марго решила перебраться под моё крылышко.

— Вот ещё, — фыркнула служанка. — Марго никогда не променяет замок на это жалкое подобие отеля. Даже комнатка в бегинаже была уютнее твоей хижины.

— Зачем тогда прискакала? Или просто мимо ехала?

— Хотелось бы мимо, но увы. Ты должен явится к сиру де Бодрикуру, причём, немедленно.

— О как, «явиться», «немедленно»! Какие громкие слова, — я плюнул под конские копыта. — Не поеду. Я ему ничего не должен, и мне он не сир. Хочет поговорить, пускай сам приезжает. Завтра к обеду. Так и быть, уделю ему пару минут между похлёбкой и кружечкой пива.

Один из дворянчиков вдруг взвился:

— Грязный бастард, тебе было приказано…

Я ухватил его за ремень и не особо напрягаясь выдернул из седла. Он шлёпнулся в грязь, заелозил ручками-ножками, потянулся к мечу. Без каких-либо угрызений совести я пнул его по морде и посмотрел на второго дворянчика. Тот сидел в седле белый как смерть, переводил взгляд с меня на товарища и обратно, и молчал. Герольд тоже смолчал, а вот Наина вяло поаплодировала:

— Браво, Сенеген, ты как всегда в ударе. Но дело это не меняет. Хочешь ты того или нет, в замок отправится придётся. Отец Томмазо прислал письмо, так что собирайся, если хочешь узнать содержимое.

Я хотел, поэтому недолго думая велел Щенку привести буланого, а сам направился к дому, чтоб одеться подобающим образом. Когда вернулся, дворянчик уже выкарабкался из грязи и вновь забрался в седло. На меня не смотрел и сатисфакции не требовал, возможно, Наина объяснила всю глупость его поступка, да и сюрко с собачьей головой ясно говорило: на кого ты полез, придурок?

Подбежал Хруст:

— Господин, сопроводить вас?

Наина криво усмехнулась, прошептав с издёвкой «господин», а я отрицательно покачал головой. Необходимости в этом не было. Если мне и грозит опасность, то уж скорее здесь, чем в замке.

— Продолжайте заниматься. Погоняй их через ров и на вал, слишком медленно двигаются.

— Склоны мягкие, там не земля, а грязь, соскальзывают, поэтому и не получается быстро.

— А должно получаться. Во рву все склоны мягкие.

Я дёрнул поводья и направил буланого на дорогу. Наина пристроилась сбоку, герольд с дворянчиками поотстали. Буланый давно не выходил из стойла, последние несколько дней у меня не было времени прогулять его, и теперь почувствовав волю, конь забил копытами. Я опустил поводья. Буланый встряхнул гривой и побежал иноходью. Когда я впервые понял, что он иноходец, то расстроился — иноходцы не годятся для боя, слишком прямолинейны, к тому же существует вероятность заваливания и падения. Но на длинной дистанции ему равных нет, бежать он может бесконечно и способен обогнать любого рысака. Хороший конь, очень хороший. А для боя, бог даст, найду себе дестриэ.

До города буланый добежал даже не запыхавшись, и лишь добравшись до первых хижин я придержал его, переводя на шаг. Наина не отстала, но по её мерину было видно, что быстрый бег ему не понравился, он тряс головой и глубоко дышал. Да и сама Наина дышала не тише. Возле церкви Четырнадцати святых помощников нас догнал герольд, а дворянчики появились только возле моста.

Вновь вступать под своды замка было неуютно, и пусть я сказал Хрусту, что бояться нечего, кто его знает, что на уме у Бодрикура? И ещё не ясно, чего ему могла нашептать Марго. Такое ощущение, что она тоже заинтересована в изъятии моего серебра.

Я въехал во двор, осмотрелся. Стража по обыкновению стояла у ворот и на стенах. Возле поварни крутилась служанка, конюх перекидывал вилами сено. Чужих никого, и ничего необычного. У лестницы в донжон переминался кастелян. Когда я подъехал и сошёл с седла, он щёлкнул пальцами, подбежал паренёк в застиранной котте, принял поводья.

— Господин лейтенант, прошу в главный зал, — с полупоклоном произнёс кастелян.

Я оглянулся. Наина спешилась возле конюшни и что-то выговаривала конюху, значит, со мной не пойдёт. Ладно, не маленький, сам дорогу найду.

Поднялся по лестнице, вошёл в зал. За столом сидела Марго, Бодрикур прохаживался вдоль стены. На нём был светло-жёлтый дублет с высоким воротником, облегающие шоссы, на поясе кинжал. Марго…

Господи, как давно я её не видел: глаза, волосы, шея, тонкие пальчики, поправляющие непослушный локон. Сейчас она совсем не походила на мошенницу, которую я впервые встретил в «Раздорке», скорее уж та наглая девчонка из бегинажа и острая на словцо дама из окружения отца Томмазо. Красивая, в узком платье с глубоким декольте и расслабленной шнуровкой на груди. На шее ожерелье из синих камней, на пальцах перстни. Глядя на них, я вспомнил о своей серебряной печатке с чёрным сапфиром — единственная драгоценность, которая у меня имелась.

— О, кто нас посетил, надо же, — брезгливо процедил Бодрикур.

У него с драгоценностями был полный порядок: и перстни, и печатки, и серебряная цепь на груди. Рядом с ним я казался бомжом вокзальным. Одежда моя поистрепалась, сапоги поистёрлись, собачья голова на сюрко выцвела. Брат Стефан неоднократно говорил, что давно пора сходить к портному, но всё было не досуг, да и денег, признаться, жаль. Теперь вижу, зря жалел. Марго посмотрела на меня и вздохнула.

— Читай.

Она взяла свиток и швырнула мне его через стол.

— Если не умеешь, — хмыкнул Бодрикур, — могу помочь.

— Справлюсь, — хмуро ответил я, разворачивая свиток.

Почерк у отца Томмазо оказался каллиграфический, а стиль литературный. В Парижском университете я перелопатил кучу книг и свитков, и скажу с уверенностью, что отец Томмазо владел латынью лучше многих профессоров и писателей. Вот только чересчур много архаики, как будто он учился грамоте не сорок лет назад, а все четыреста. Впрочем, всё зависит от школы, от страны, от учителей.