Олег Узкоглазов – Лаванда и чернила (страница 5)

Толпа зашумела – кто-то крикнул «Верно!», кто-то хлопнул кружкой о стол. Анри смотрел на мужчину, чувствуя, как его слова впиваются в него, словно искры от костра. Это был не Жан с его тихой мудростью, а буря в человеческом облике.

– Это Пьер Лефевр, – пояснила Мариэтта, наклонившись к нему. – Бывший солдат. Он видел кровь и теперь хочет справедливости.

Анри кивнул, не отрывая глаз от Пьера. Тот продолжал:

– Они думают, что мы слепы, что мы проглотим их ложь! Но мы видим – видим, как их кареты давят наших детей, как их налоги душат наших жен! Время слов прошло, друзья. Время действия близко!

Рядом с Пьером встала женщина – худощавая, с короткими рыжими волосами и глазами, горящими лихорадочным блеском. Она подняла руку, призывая к тишине.

– Пьер прав, – сказала она, и ее голос, хоть и мягче, резал не хуже ножа. – Но действие без мысли – это хаос. Мы должны знать, за что боремся. Не просто за хлеб, а за свободу – для всех, а не для избранных.

– Это Клодин, – шепнула Мариэтта. – Она пишет памфлеты. Ее слова читают даже те, кто не умеет читать – их передают из уст в уста.

Анри слушал, чувствуя, как подвал становится теснее от этих голосов. Они были грубыми, резкими, но в них была жизнь – та, что он не находил в Версале. Он вдруг осознал, что его присутствие здесь – чужака в дорогом плаще – бросает вызов не только им, но и ему самому.

Пьер заметил его и прищурился.

– А это кто? – спросил он, указав пальцем. – Какой-то господин решил развлечься среди нас, черни?

Толпа повернулась к Анри, и он почувствовал, как воздух сгущается. Мариэтта шагнула вперед, ее голос был спокоен, но тверд.

– Это Анри де Лормон. Он пришел слушать, а не судить.

Пьер фыркнул, но Клодин положила руку ему на плечо, останавливая.

– Пусть говорит, – сказала она, глядя на Анри. – Зачем ты здесь, месье? Что тебе нужно от нас?

Анри встал, ощущая тяжесть их взглядов. Его язык, привыкший к изящным фразам салонов, вдруг показался ему бесполезным. Но он вспомнил Мариэтту, ее слова о месте, которое нужно создать, и заговорил:

– Я пришел, потому что устал смотреть из-за стекла. Я не знаю, что могу дать вам, но я хочу понять – понять вас и, может быть, себя.

Тишина повисла в подвале, тяжелая, как сырой воздух. Потом Клодин кивнула, а Пьер, пожав плечами, вернулся к своему вину.

– Пусть остается, – буркнул он. – Но, если он предаст, я найду его первым.

Мариэтта сжала его руку под столом, и в этом жесте было больше, чем слова.

Глава шестая. Две стороны стекла

Утро после ночи в «Красном петухе» пришло к Анри с головной болью и странным чувством легкости, будто он сбросил часть невидимого груза. Он лежал в своей спальне, глядя на потолок, расписанный сценами из мифов – нимфы и сатиры танцевали среди облаков, замороженные в вечной радости. Но теперь эти фрески казались ему фальшивыми, как театральные декорации, за которыми нет ничего, кроме пустоты.

Дождь прекратился, и сквозь приоткрытое окно доносились звуки Парижа – скрип телег, крики торговцев, далекий звон колоколов. Анри встал, подошел к зеркалу и долго смотрел на себя. Его лицо было тем же – тонкие черты, бледная кожа, глаза, в которых теперь мелькало что-то новое. Но он больше не узнавал человека в отражении. Тот, кто вернулся из таверны, был не тем, кто уехал в Версаль два дня назад.

Голоса Пьера и Клодин все еще звучали в его голове – грубые, но живые, полные силы, которой он не находил в своем кругу. Их слова о свободе, о хлебе, о будущем были как ветер, что ворвался в его жизнь и начал срывать старые занавески. А потом была Мариэтта – ее рука, сжавшая его под столом, ее взгляд, в котором он видел одновременно вызов и обещание.

Он спустился в гостиную, где Жак уже раскладывал завтрак – свежий хлеб, масло, чашка шоколада, пахнущего сладостью и привилегиями. Анри сел, но не притронулся к еде. Перед глазами встала другая картина: грязный стол в подвале, кружки с кислым вином, кусок черствого хлеба, которым делились люди с руками, огрубевшими от работы. Он вдруг понял, что этот шоколад, этот хлеб – не его заслуга, а лишь случайность рождения.

Дверь скрипнула, и вошел Жак, неся письмо на серебряном подносе. Анри взял его, сломал печать и пробежал глазами строчки. Это было приглашение от герцога де Лароша – званый ужин в его парижском особняке вечером. «Надеюсь увидеть вас в добром здравии, месье де Лормон, – писал герцог. – Ваше отсутствие в последнее время заставляет нас беспокоиться».

Анри отложил письмо, чувствуя, как внутри него сталкиваются два мира. Версаль и таверна, шелк и шерсть, зеркала и чернила. Он знал, что герцог ждет от него привычного – остроумных бесед, легких шуток, поклонов и улыбок. Но сможет ли он снова надеть эту маску после того, как увидел лица тех, кто живет за ее пределами?

Он встал и подошел к окну. Улица Сент-Оноре была как всегда – кареты катились к магазинам, лакеи несли свертки, дама в розовом платье прогуливалась под зонтиком. Но теперь он замечал больше: мальчишку, что подбирал упавший уголь, старуху, что куталась в рваную шаль, кучера, чьи плечи сгорбились от усталости. Это был Париж Мариэтты, Париж Пьера и Клодин, Париж, который он раньше не видел.

– Жак, – позвал он, не оборачиваясь. – Приготовьте мой плащ. Тот, что попроще. Я ухожу.

Камердинер кивнул, скрывая удивление, и вскоре Анри вышел на улицу. Он не знал, куда идет, но ноги сами несли его к Латинскому кварталу. Дома здесь жались друг к другу, их стены были покрыты трещинами, а окна – мутными стеклами. Он остановился у знакомой зеленой двери и постучал.

Мариэтта открыла почти сразу, ее глаза расширились от неожиданности.

– Анри? Вы опять здесь? – В ее голосе была смесь удивления и насмешки.

– Я не мог остаться там, – сказал он, входя. – После вчера… все кажется другим.

Она закрыла дверь и посмотрела на него внимательно, словно пытаясь понять, что скрывается за его словами.

– Другим? – переспросила она. – Или настоящим?

Он не ответил, только опустился на стул, чувствуя, как усталость и смятение смешиваются в нем. Мариэтта подошла к столу, где лежали ее бумаги, и начала перебирать их.

– Вы выбрали сторону? – спросила она тихо.

– Я не знаю, – признался он. – Но я хочу быть здесь. С вами.

Глава седьмая. Танец теней

Особняк герцога де Лароша сиял в ночи, как драгоценный камень, брошенный на черный бархат Парижа. Фасад из белого камня был подсвечен факелами, а окна, высокие и узкие, пропускали теплый свет, что смешивался с запахом жасмина из сада. Анри вошел в холл, где пол блестел, как зеркало, а стены были увешаны портретами предков герцога – суровых мужчин с мечами и женщин с веерами, чьи глаза следили за каждым шагом.

Его встретил лакей в ливрее, приняв плащ, и проводил в главный зал. Здесь уже собралось общество – около двух десятков человек, чьи голоса сливались в гул, похожий на жужжание улья. Женщины в платьях цвета заката и полуночи двигались с грацией птиц, мужчины в камзолах, расшитых золотом, держали бокалы с вином, будто скипетры. Музыка – нежная мелодия клавесина – плыла над этим морем шелка и пудры.

Герцог де Ларош, высокий и грузный, с лицом, покрытым сетью морщин, подошел к Анри с улыбкой, в которой было больше расчета, чем тепла.

– Месье де Лормон, наконец-то! – воскликнул он, хлопнув его по плечу. – Мы уж думали, вы забыли нас ради своих книг или, не дай бог, каких-то сомнительных знакомств.

Анри заставил себя улыбнуться, хотя слова герцога задели его, как острие иглы.

– Я не забыл, ваша светлость, – ответил он. – Просто… дела.

Герцог хмыкнул, но не стал допытываться. Он увлек Анри к столу, где уже подавали ужин: жареный фазан с трюфелями, устрицы в серебряных раковинах, пироги с кремом, что таяли во рту. Анри сел, чувствуя, как роскошь этого вечера давит на него. Каждый кусок, каждый глоток напоминали ему о черством хлебе в таверне, о кружках с кислым вином, о людях, чьи голоса звенели правдой.

Рядом с ним оказалась виконтесса де Бельмон, молодая женщина с волосами цвета меда и смехом, похожим на звон колокольчиков. Она наклонилась к нему, ее веер слегка коснулся его руки.

– Вы сегодня молчаливы, Анри, – сказала она, кокетливо улыбаясь. – Что вас тревожит? Любовь или политика?

Он посмотрел на нее, на ее совершенное лицо, и вдруг увидел в нем пустоту – красивую, но холодную, как статуя в саду Версаля.

– Ни то, ни другое, – ответил он. – Скорее, вопрос, на который нет ответа.

Она рассмеялась, не поняв, и отвернулась к другому гостю. Анри перевел взгляд на стол, где свечи отбрасывали тени на скатерть. Эти тени танцевали, переплетаясь, и ему показалось, что он видит в них лица – Пьера с его шрамами, Клодин с ее огненными глазами, Мариэтты с ее чернильными пальцами. Они были здесь, в этом зале, незримо, но настойчиво, требуя его внимания.

Герцог поднял бокал, призывая к тосту.

– За короля, за Францию, за наш мир, что стоит нерушимо! – провозгласил он, и гости поддержали его звоном хрусталя.

Анри поднял свой бокал, но не выпил. Слова герцога звучали как заклинание, призванное удержать что-то, что уже трещало по швам. Он вспомнил Пьера: «Время действия близко». И Клодин: «Свобода – для всех». И Мариэтту: «Вы проснулись?»

– Вы не пьете, месье де Лормон? – заметил шевалье де Монфор, сидевший напротив. Его глаза, как и в Версале, блестели насмешкой. – Или тост вам не по вкусу?