Олег Трифонов – Великая Пустота (страница 14)

– Я родился на Ульге-9. Люди… ну как тебе сказать… из биологических – только я, мать, отец. Все остальные – служебные. Их выращивали, как хлеб. На определённые задачи. Пахали, чистили, убирались. Слов не знали, только работали.

Слово "ребёнок" – для них было чужим звуком.

Он сжал руку.

– Потом отец умер. У нас не было больше доступа к главной станции. Мать болела. Я начал патрулировать один. Автоматы подчинялись – по старому биоключу. Но я знал: стоит один раз ошибиться – и они меня разберут, как мусор.

– Мне было шестнадцать, когда пришёл призыв. Я даже обрадовался. Хоть куда-то. Хоть с кем-то.

Пауза.

– С тех пор я прошёл шесть войн. На Кальгриме потерял ногу. На Эксисе – правую долю мозга. Вот это, – он ткнул в череп, – титановая вставка. Интерфейс еле прицепили. Только ты и видишь – как я на нём качаюсь.

Болтон (тихо):

– Ты всё равно настоящий.

Сержант:

– А ты… не крестьянин.

Они переглянулись. Больше не было нужды говорить.

Уже начиналась следующая смена. На стене мигал список завтра: «Тесты по векторной топологии».

Глава 23. Весть

Военное училище спало. Коридоры погрузились в вязкую тишину, лишь редкие шаги дежурных резонировали в металлических перекрытиях. Болтон был назначен дежурным по роте, и это уже само по себе казалось странным: обычно на такие наряды ставили тех, кто был на виду, а он последние месяцы держался в тени.

Приказ пришёл коротко: получить сертфакс на складе. Препарат редкий, выдавался только по письменному наряду и только в случаях, когда у курсанта наблюдались последствия симбиотического слияния. Официально Болтон числился «пограничным случаем»: после процедур его когнитивные показатели иногда выходили за допустимые пределы.

Он шёл по тоннелям, ведущим к складу С-17. Стены слегка дрожали и гудели – вентиляционные решётки тянули воздух, и каждый поворот отдавался эхом шагов. Свет здесь никогда не горел ровно: лампы мигали, словно кто-то намеренно оставил их в аварийном режиме, и каждый раз Болтону казалось, что тень позади, двигается сама по себе.

У входа на склад его встретил кладовщик. Старик в длинном сером халате, но с эмблемой КДС на груди. Морщинистое лицо, глаза – тусклые, как стеклянные. Болтон назвал номер наряда, старик молча проверил данные на панели и передал ему ампулу. Металлический футляр холодил руку.

– Всё? – спросил Болтон.

Кладовщик не ответил. Только слегка кивнул.

Он уже собирался уходить, когда в проходе возник человек. Не солдат, не курсант, не офицер. Он будто вырос из тени, шагнул из пустоты, и Болтон сразу понял – это не случайный посетитель.

– Ты Болтон, – произнёс незнакомец.

– Да.

– Я от Хранителей.

Болтон застыл. Гул в ушах усилился.

– Ты думаешь, что учишься, – сказал человек, приближаясь. Свет мигал, искажая лицо, словно его изображение было передано по устаревшему каналу связи. – Но на самом деле ты уже выбран.

Болтон сжал футляр в руке, не зная, что ответить.

– Скоро тебе придется сделать выбор, – продолжал тот. – Возможно, ты не сразу поймёшь. Но от твоего решения будет зависеть не результат – а сам характер времени.

– Что ты имеешь в виду? – голос Болтона дрогнул, но он взял себя в руки. – Кто я для вас?

– Кто ты – это не откуда ты, – человек остановился в шаге от него. – А что ты сделаешь, когда останешься один.

Болтон ощутил, как холод пробежал по спине.

– А если я решу не вмешиваться? – спросил он.

– Такой вариант тоже предусмотрен. Но тогда выбирает он.

– Он? – Болтон сделал шаг вперёд. – Кто?

Ответа не последовало. Только лёгкий поворот головы, искажённый вспышкой света.

– Ты узнаешь… – голос прозвучал тихо, будто из другой комнаты. – Мы знаем. Мы помним. И мы смотрим.

Мигнула лампа – и человек исчез. На полу, где он стоял, остался лишь тонкий идентификационный маркер. Пустой: без знака, без имени. Только одно слово: Nullius.

Болтон вернулся в казарму. Тишина там была глухой, прерывистой, словно кто-то слушал вместе с ним. Он лёг на койку, но сна не было.

Футляр с ампулой лежал на тумбочке, отражая редкий свет аварийной лампы. Он уже принял дозу сертфакса – пульсация под кожей начинала работать. Мысли ускорялись, но не становились легче.

Лежа на спине, он слышал, как в голове пульсирует прошлое. В памяти вставал образ: Арес. В белой мантии с эмблемой Порядка, с кольцом слияния на голове. Арес, гасивший солнце ради сохранения порядка. Арес, для которого люди были не более чем отжившая субстанция.

– «Тогда выбирает он», – слова незнакомца звучали в голове, как клятва.

Но о нём ли шла речь?

Болтон всматривался в потолок казармы и шептал:

– Если это он… я не позволю.

Но вместе с тем его терзала мысль: а если есть ещё кто-то? Тот, о ком я даже не знаю?

И тогда выбор будет уже не между «да» и «нет», а между тем, что он способен выдержать – и тем, что поглотит его.

Он закрыл глаза, но сна так и не пришло.

Глава 24. Выбор

Кафедра подавления реверсных фазонестабильных полей была самой тихой в училище. Даже слишком тихой. Болтон заметил это сразу, как только вошёл в коридор: шаги гасли в стенах, а звук собственного дыхания казался чужим. Стены были обшиты многослойной звукоизоляцией, и казалось, будто здесь не просто глушили шум, а лишали жизнь привычной реальности.

Преподаватели кафедры слыли странными людьми. Всегда уставшие, с глазами, затуманенными формулами, они ходили по коридорам так, словно разговаривали не с коллегами, а с самим пространством. Говорили, что им снились уравнения. Болтон никогда раньше не сталкивался с ними напрямую и не понимал, почему его, простого курсанта, а не аспиранта или ассистента, вызвали сюда. Но если позвали – значит, нужно идти.

В кабинете пахло гелием и обожжённой керамикой. Этот запах сразу ударил в голову – тяжёлый, металлический, словно из атмосферы вынули кислород и оставили только остаточную память о воздухе.

Профессор Синтар сидел у окна. Высокий, сутулый, с тонкими пальцами, он возился с ручным спектрометром, будто это был детский конструктор. Даже не посмотрев на Болтона, он сказал:

– Садись. Я тебя давно изучаю.

Болтон сел.

– Ты не просто способный, – продолжал профессор. Его голос был сух, но твёрд. – Ты один из тех, кто может понять, что реверс – это не физика. Это этика.

– Простите?.. – вырвалось у Болтона.

– Не перебивай, – резко оборвал его Синтар. – Война тебя не сломала. Это уже редкость. А ещё ты не слеп. Значит, ты опасен.

Он встал, подошёл ближе. Тень от его фигуры легла на стол, где был разложен чертёж подавителя фазонестабильности. Линии устройства были чёткими, холодными – как лезвие. Болтон знал: официально такие аппараты "гармонизировали пространство", но в реальности их использовали как оружие. Жертва попадала внутрь петли времени, застревая в одной наносекунде на сотни лет.

– Я сделаю тебе предложение, – сказал Синтар, глядя прямо в глаза. – Останься у нас. Работай на кафедре. Пиши. Преподавай.

– И?.. – осторожно спросил Болтон.

– И больше никогда не пойдёшь на войну. Никогда, – профессор сделал паузу. – Но есть цена. Мы работаем не за просто так.

– Какая цена?

– Половина. От всех будущих доходов.

– …

– Это честно, – Синтар пожал плечами. – Ты жив, мы богаты, никто не стреляет.