Олег Таругин – Малая земля (страница 11)

Петли не скрипнули, и спустя несколько секунд старлей уже был внутри. Автомат? Нет, не нужно, только помешает, пистолета и штыка вполне достаточно, забросим за спину, не оставлять же снаружи. Что у нас дальше? Начинающийся от входа коридор и ведущие во внутренние помещения двери, по две с каждой стороны. И куда дальше топать, с чего начинать? Несмотря на проводимые в селе у бабушки каникулы, в подобных заведениях Степан ни разу не бывал — не довелось, как-то. Да и не факт, что во времена его детства подобные здания еще использовались.

Выручил ввинтившийся в дверь Левчук:

— Чего замер, старшой? Ни разу в сельсовете не бывал? Хотя, поселок-то небольшой, так что может тут и местная школа располагалась, сразу не скажешь.

— Откуда, я ж городской, — нашелся Степан, ни разу, собственно говоря, не соврав. — Только на фото и видал. Ну, и в кинофильмах, конечно. Я до войны в кино любил ходить.

— Понятно, — Левчук мазнул по лицу командира очередным быстрым взглядом, которых за время их не слишком долгого знакомства накопилось уже порядочно. — Тогда давай ты направо, я налево. Командир местный наверняка в кабинете председателя обосновался, он размерами поболе прочих будет. Сколько у нас времени?

— Минут семь, максимум десять, — не раздумывая, ответил морпех. — Успеем, не успеем, но придется уходить. Работаем. Только тихо, нельзя нам нашуметь, пацанов подведем.

— Обижаешь, старшой, — хищно прищурился старшина. — Чай, не впервой. Потопали, что ль, навестим германца?

— Давай, Семен Ильич, время пошло…

Трофейный фонарик в левую руку, большой палец — на кнопку включения, остальными прикрыть линзу, чтобы наружу вырывался только тонкий лучик света. В правую, соответственно, штык-нож. Клапан кобуры расстегнут, патрон в стволе — но это на самый крайний случай. Приоткрыть дверь, проскользнуть внутрь и замереть, оценивая обстановку. Фонарик светит почти параллельно полу, лишь чуть-чуть размывая мрак, но Степану этого достаточно — глаза уже привыкли к темноте. Комната на два окна, книжный шкаф под дальней стеной, массивный письменный стол и несколько стульев. Точно не школа, все-таки сельсовет или клуб. Скорее, первое — в углу кучей свалены какие-то не заинтересовавшие оккупантов папки и книги, видимо предназначенные для растопки печи; по вышарканному дощатому полу раскиданы затоптанные сапогами бумаги. Ничего интересного, одним словом. Пошли дальше.

Снова коридор и следующая дверь. Идти, спасибо относительно мягкой подошве берцев, удается практически бесшумно. Да и ступает Степан под самой стеной, возле плинтуса, не особо доверяя рассохшемуся полу — так, на всякий случай. Осторожно толкнуть дверь, придерживая ручку. Не заперто. Заходим. А вот эта комната однозначно жилая. С самого порога в нос шибает вонь немытого тела и потных ног, оружейного масла, кожи и уже знакомый едкий химический запах порошка от вшей. Похоже, здесь отдыхают сменившиеся с поста караульные. Числом три, по количеству занятых коек, неизвестно откуда притащенных в это помещение — вряд ли в сельсовете имелась подобная мебель. Четвертая пустует, и что-то подсказывает старлею, что ее хозяин уже не вернется, потихоньку остывая где-то за углом здания. Хотя, вряд ли это все-таки караульные, скорее водители офицерских автомобилей или какие-нибудь нижние чины. Вот только вопрос, кому же тогда принадлежит четверное спальное место? А ведь кроватка-то расстелена, да и подушка определенно промята головой. Вышел отлить в сортир, расположенный, как и полагается, на улице? Тогда почему они с ним в коридоре не столкнулись? Получается, тут и второй выход имеется? Неприятно, коль так, нужно быть начеку, поскольку вернуться он может в любую минуту.

Степан осторожно повел приглушенным фонариком от стены до стены, осматривая помещение. Форма относительно аккуратно развешена на стульях и металлических спинках кроватей, накрытые то ли носками, то ли портянками (иди, знай, что они тут носят, не проверять же?) сапоги стоят у двери. Ага, вот и оружие, три карабина и автомат, висят в самом углу на вбитом в стену гвозде. На соседнем — шинели и зацепленные за подбородочные ремешки каски, все немецкие. Значит, не румыны, научился уже в их «горшках» разбираться. Оббежав комнату, взгляд морпеха вернулся к спящим фашистам. Неприятно, конечно, но что поделать? Он их сюда не звал, сами пришли. С огнем и мечом, как говорится. А это — его земля, его Родина, и неважно какой сейчас год на календаре, и как именно называется эта страна. Порефлексировать, ежели таковое желание вдруг возникнет, можно будет и позже.

В памяти, как водится некстати, всплыла фраза из известной песни гениального барда «прошли по тылам мы, держась, чтоб не резать их сонных». Старлей поморщился: эх, Владимир Семенович, вас бы сюда! Да заставить вот прямо здесь и сейчас принять решение — оставить за спиной троих вооруженных фрицев, подставляя и своих бойцов, и всю операцию, или замараться лично, но выполнить боевую задачу? Поскольку третьего не дано, выбор прост, как перпендикуляр — или-или. В этой страшной войне, собственно говоря, любой выбор исключительно таким и был — или мы, или нас. Выдюжим и победим — или навечно исчезнем с политической карты мира, на сей раз уже навсегда. Это году в сорок пятом уже можно будет немного расслабиться, начать жалеть и прощать, а пока рано. Пока основной посыл именно таков — или мы, или нас…

И в этот момент в голове трассером сверкнула мысль: «три карабина, мать твою, ТРИ! И ЧЕТЫРЕ шлема!» Значит, есть еще один фриц, есть, и это точно не убитый старшиной караульный! А Левчук-то не в курсе, и предупредить его он никак не может, вообще никак, тупо времени нет. И если вот прямо сейчас начнет открываться дверь, он не успеет отработать тихо, все пойдет не так, как планировалось, и изменить уже ничего не получится.

Лежащий на ближайшей койке гитлеровец вдруг заворочался во сне, заставив панцирную сетку противно заскрежетать под продавленным матрасом.

— Hey Hans, hör schon auf! Lass mich schlafen, du Idiot![4] — сонно забормотал сосед, переворачиваясь на бок и натягивая одеяло на голову. И внезапно трескуче испортил воздух, наполняя и без того душное помещение новой порцией отвратительных миазмов. Степан, разумеется, ничего, кроме имени, не разобрал, успев лишь подумать, что на ужин ночной пердун, судя по всему, жрал капусту или бобы, уж больно забористо пахнуло.

«Ну же, работай морпех!» — мысленно прикрикнул на себя старлей. — «Если разбудит камрадов, справиться без шума уже не удастся. Вперед, сука! Работай!».

Сдавленно выдохнув сквозь плотно сжатые зубы и потушив фонарик, Алексеев поудобнее перехватил штык-нож и шагнул к ближайшей койке. Извини, Ганс, но иначе никак. Это — моя земля…

И в этот момент ведущая в комнату дверь начала открываться. В расширяющуюся щель падал желтоватый свет электрического фонарика, с каждым мигом отвоевывая у темноты все больший участок грязного пола, покрытого красно-коричневой масляной краской. Вернулся недостающий фриц, и времени размышлять больше не осталось. Исключительно действовать, причем максимально быстро.

Не раздумывая, Степан рванулся вперед и резко дернул дверь на себя, заставляя входящего ускориться, вваливаясь в помещение и теряя равновесие. Перехватив руку с фонарем, рывком втащил противника внутрь и рубанул под нижнюю челюсть ребром ладони, в зародыше подавляя готовый вырваться удивленный вскрик. Подсек под колени и повалил, нанося последний удар. Поверженный гитлеровец в расстегнутом френче сдавленно захрипел, суча каблуками подкованных сапог по полу, и затих. Оброненный фонарь упал линзой кверху, упершись тусклым лучом в низкий потолок. Все, больше нельзя терять не секунды, нашумел, все-таки. Пока не особо сильно, но немчура зашевелилась.

Метнувшись к ближайшей койке, навалился на просыпающегося фашиста. Ладонь накрыла слюнявый — морпеха даже передернуло от отвращения — рот, штык почти без сопротивления вошел в податливое тело. Гитлеровец дернулся, выгибаясь дугой, захрипел, койка отозвалась предательским скрипом, однако все уже было кончено — Алексеев не промахнулся, ударив точно туда, куда собирался. Готов.

Следующий немец, тот, что возмущался шумным камрадом, успел лишь перевернуться на спину и, отбросив одеяло, приподняться на локтях, приходя в себя. И тут же опрокинулся обратно под стон пружинной сетки. Удар, еще один. Тоже готов.

Третьего фрица Степан настиг уже по пути к стене с развешанным оружием — прытким оказался, гад, хоть и спросонья, а сразу два и два сложил. Сиганул с койки и рванул к винтовкам — или автомату, — поди, пойми кто он такой, обычный шоферюга, или унтер какой-нибудь, на нижнем белье знаков различия не имеется. Хорошо, хоть не заорал сразу — повезло. Сильно толкнув в спину, Алексеев впечатал фашиста в стену и повалил, зажимая рот и нос. Почти без замаха ударил, как учили на занятиях по ножевому бою, в область правой почки. И удерживал сотрясаемое короткими конвульсиями тело, пока немец не обмяк, безжизненно распластавшись на полу. Затем отпустил, вытянул штык и тяжело опустился рядом с фрицем, прижавшись спиной к стене, усилием воли усмиряя сиплое дыхание и взбесившееся сердце, определенно вознамерившееся проломить грудную клетку.