Олег Таран – Столица мира и войны (страница 21)
Ниптасан задумался
– Ты, конечно, правильно поступила, царица. Но не думаю, что Гайя так легко откажется от своего любимчика. Тем не менее давай поступим как ты сказала – немного подождем. В конце концов, я могу вызвать Тимасиона и Мастанбала через неделю-другую еще раз. Ты не представляешь, какое удовольствие доставляет мне мучить их жалкие жадные душонки! Как трогательно и страдальчески расстаются они со своими деньгами, – засмеялся Ниптасан, и Аглаур расхохоталась вместе с ним.
Потом их смех стих, и главный жрец протянул руку к царице:
– Ты задержишься?..
– Сегодня – да. Моему любимому мужу сейчас явно не до меня.
– Тогда пошли.
Они шагнули в одну из потайных каморок храма, о которых знали немногие из жрецов. Если бы кто-то из непосвященных попал сюда, он бы очень удивился, насколько не соответствовало богатое убранство этого помещения облику скромного аскета, которым всем всегда представлялся главный жрец. Это была
Ниптасан запер дверь на засов, а царица прошла в центр комнаты, освещенной масляными светильниками, и привычными движениями рассталась с одеждой. Главный жрец не мог налюбоваться ею, каждый раз думая: «Какой же глупец мой брат! Как он не понимает, какое сокровище теряет, не уделяя внимания своей жене?!» Впрочем, он смотрел на нее глазами того юноши, который полюбил ее раз и навсегда, и видел в ней ту девушку, которая не побоялась стать его с риском для жизни, потому что тоже любила Ниптасана. И страсть, с которой они отдавались друг другу на этих звериных шкурах, была тоже какой-то звериной – жаркой, громкой, дикой. В краткие мгновения близости они словно старались наверстать все то время, что были не вместе.
Честно признаться, к любви и страсти, которые Ниптасан, безусловно, испытывал к этой женщине, примешивались и некоторые иные чувства… Они не очень нравились главному жрецу, но избавиться от них он не мог. Держа в руках округлые бедра царицы и овладевая ею снова и снова, он, с одной стороны, словно мстил своему более удачливому брату, а с другой – сам чувствовал себя не только ее мужчиной, но и в какой-то мере царем.
«А если удастся наш план, может, и моя с нею жизнь круто изменится? Стану регентом… при Мисагене, буду жить во дворце, и нам с Аглаур не придется больше прятать свою любо-о-овь!» С этой мыслью он в изнеможении рухнул на царицу и распластался на ней без сил.
Аглаур изящно выбралась из-под него и укоризненно, хотя и не без удовольствия, проговорила:
– Что-то ты сегодня необычно долго, милый. Я этому, конечно, рада, но что обо мне подумают мои служанки и охранники?
– Я знаю, как мы поступим… – чуть отдышавшись, сказал главный жрец.
– …Как видишь, царица, все эти помещения, что я так долго показывал тебе, нуждаются в ремонте, – с невинным видом говорил он Аглаур, когда они, уже одетые и серьезные, вышли к потайным дверям храма, где царицу ожидала ее свита. – Прости, что это отняло столько времени, но главный храм страны – это лицо ее столицы. И нам необходимо сделать все возможное, чтобы это лицо было достойным.
– Да, нам просто необходимо сохранять свое лицо, – в тон ему серьезно проговорила царица, глядя на любовника смеющимися глазами. – Я постараюсь убедить царя поскорей помочь главному храму Массилии.
Ниптасан с почтением склонил свою лысую голову, охранники помогли царице взобраться на лошадь, и свита направилась во дворец.
Тем временем в доме Бодешмуна тоже кипели страсти. С того самого дня, как он привез из Чевесты маленькую египтянку Арсиною, между нею и нубийкой Зитой разгорелась нешуточная война. Старый воин уже малость поостыл к горячей негритянке, тем более что ее соперница продемонстрировала ему, что на ложе любви она ничуть не хуже. А еще Арсиноя неплохо готовила непривычные, но вкусные египетские блюда, что нередко склоняло его выбор в ее пользу.
Две другие его взрослые женщины старались не вмешиваться в конфликт, наблюдая со стороны за «битвами» младших соперниц. С одной стороны, они продолжали не любить Зиту, но им не понравилась и только-только появившаяся в доме Арсиноя. Та сразу начала устанавливать свои порядки, даже толком не выучив нумидийский язык, и говорила с забавным акцентом, жутко коверкая слова. Однако это почему-то забавляло и даже возбуждало Бодешмуна, и место на ложе рядом с ним все чаще доставалось египтянке. В этом две женщины видели несправедливость по отношению к бывшей любимице хозяина, и они уже начинали жалеть Зиту, поддерживая ее в ссорах.
В самый разгар очередного скандала в двери дома Бодешмуна постучали. Одна из взрослых женщин неохотно оторвалась от ругани и пошла открывать.
На пороге стоял воин из дворцовой стражи.
– Бодешмун, царь зовет тебя к себе! Это срочно!
Старый воин поднялся, развел по сторонам ругавшихся нубийку и египтянку, велел подать ему доспехи, оружие и боевой пояс.
Когда он привычно взобрался на коня и собрался ехать, стражник тихонько сказал:
– Царь в ярости! Почему – не знаю! Но он очень зол и на тебя.
– Поехали, узнаем почему, – решительно тронул поводья бывший наставник Массиниссы.
Быстро перебрав в уме свои действия за последние месяцы, он пришел к выводу, что ничем не провинился перед Гайей, и, следовательно, причина гнева царя была в другом. И этим «другим» был не кто иной, как его воспитанник.
У входа в тронный зал стояли перепуганные слуги, слушая, как из-за дверей раздаются громкие ругательства, грохот ломаемой мебели и звон разбиваемой посуды. Здесь же находился какой-то незнакомый Бодешмуну купец, которого крепко держали под руки двое стражников. Бедняга весь побледнел и, казалось, готов был испустить дух от страха.
Среди дворцовых обитателей, гордо держа голову, стояла и царица Аглаур. Воин поприветствовал ее почтительным поклоном, и она ответила ему благосклонным кивком. Бодешмуну показался странным ее взгляд: царица пыталась изобразить тревогу, но, с другой стороны, в глазах женщины была какая-то мстительная радость от происходящего. А еще ему почудилось, что она сейчас очень похожа на его нубийку или египтянку, когда у них с ним бывали очень жаркие ночи любви: девушки тогда выглядели уставшими, но довольными.
«Но ведь царь вновь отстранил ее от своего ложа и проводит время с наложницами. Неужели и у царицы кто-то появился?» – с тревогой подумал Бодешмун. Это грозило дворцу новыми потрясениями, которых старый воин, уже склонявшийся к тому, чтобы уйти со службы, очень не желал.
К Бодешмуну подошел Харемон.
– Готовься к буре, дружище! Я не знаю, что там написал царевич в своем письме, но царь, даже не дав своему помощнику дочитать его послание до половины, пришел в ярость. Он выгнал всех, кроме помощника, из тронного зала и стал там все крушить. Потом вызвал тебя.
– Боишься, друг, что и на мою долю перепадет царский гнев? – с усмешкой поинтересовался Бодешмун, благодарно похлопав царского телохранителя по плечу.
– Боюсь, что у нас будет новый наследник трона, – тихо проговорил Харемон, склонившись к приятелю. – Царь уже начал диктовать указ, но потом прервался и послал за тобой.
– Значит, не все еще потеряно, – сказал нахмурившийся Бодешмун.
Он украдкой вновь глянул на царицу – довольная усмешка сохранялась на ее губах. Старый воин решительно открыл дверь и вошел в тронный зал.
Царь разбил и разрубил все, что можно было в этом помещении, кроме трона. В углу зала забился перепуганный помощник, выполнявший обязанности писца и чтеца, так как Гайя принципиально не осваивал никакие науки, кроме военных. Сейчас он, словно лев в клетке, метался по залу и, размахивая мечом, яростно рычал самые страшные нумидийские ругательства.
– А-а-а! Лучший воин Массилии пожаловал! – каким-то язвительным тоном поприветствовал царь Бодешмуна, который, войдя, склонился в поклоне. – Я доверил тебе своего сына, чтобы ты вырастил из него воина и царя, а ты воспитал из него торгаша! Ты знаешь, о чем написал мне твой разлюбезный Массинисса?! «Отец, помоги мне с этим караваном, и это принесет нам хорошую выгоду!» Бодешмун! Что это?! За что боги посылают мне такие невзгоды?! Один сын – безумец, второй – торговец! На кого мне оставить царство?!
Гайя приблизился к старому воину, потрясая мечом:
– Разве всю дорогу в Карфаген я не учил его, что там никому нельзя верить? Почему он так быстро попался в их сети? Теперь вся Африка узнает, что наследник Гайи всего лишь жалкий купец! Какой позор! Неужели я это заслужил, Бодешмун?!
Бывший учитель царевича преклонил колено и сказал:
– Это моя вина, царь! Я недосмотрел за ним, не объяснил всего, что нужно в День взросления, и готов отвечать.
Он слишком хорошо знал царя и понимал, что сейчас нужно было сделать так, чтобы Гайя не чувствовал себя виновным. Тогда царь остынет и сможет рассуждать более спокойно. Возможно, Массинисса не так уж и виноват в том, что произошло?
Гайя и вправду чуть успокоился. Он приложил клинок к шее Бодешмуна и произнес:
– Я уже велел готовить указ о том, чтобы моим наследником стал Мисаген, а не Массинисса.
Старый воин поднял голову и хотел что-то сказать, но царь сильнее надавил клинком меча, не давая ему говорить.
– Но я придержу эту бумагу, пока ты не съездишь в Карфаген и не привезешь мне объяснение, почему мой наследник так не дорожит честью, которую я ему оказал. У тебя две недели! Потом ты вернешься и все мне постараешься объяснить. Тогда я либо дарую Массиниссе прощение, либо самолично обезглавлю тебя за твой позор!