Олег Таран – Столица мира и войны (страница 12)
– Здесь, в Карфагене, тоже. И я хочу, чтобы в тебе видели не моего слугу и телохранителя, а моего друга и относились к тебе соответственно. К тому же я своего Эльта не променяю ни на кого другого, – потрепал своего любимца за гриву Массинисса. Он вскочил на спину коня и сказал: – Едем в Карфагенские сады!
Оксинта на своем новом жеребце последовал за ним на конную прогулку.
Располагавшиеся в карфагенском районе под названием Мегара сады считались стратегическими, так же как некоторые плантации и поля, размещавшиеся внутри стен города, где выращивали пшеницу и ячмень, инжир и гранат, миндаль и оливу, а также другие культуры. Все это предназначалось для питания гарнизона и жителей города в случае долгих осад. Защитникам Карфагена нужно было стойко оборонять стены, а умереть от голода и жажды им со всем этим хозяйством не грозило.
Карфагенские сады помимо своего основного предназначения – выращивания здесь фруктов – использовались аристократами для конных прогулок. Деревья тут были высажены ровными рядами, как дома в городских кварталах, а между садовыми «кварталами» шли широкие дороги. По ним следовали телеги, на которые собирали урожай, после чего везли его хранить в специальные прохладные подвалы или сушить на крыши домов, чтобы потом использовать в качестве сухофруктов.
Массинисса видел, что Оксинта был чем-то озадачен и непривычно задумчив, но ни о чем его не спрашивал. Они вволю покатались по дорогам садов, благо ближе к вечеру здесь почти никого не было.
Когда они оказались на одном из перекрестков, мулат неожиданно спешился и сказал:
– Остановись, царевич! Мне нужно что-то тебе сказать!
Массинисса придержал Эльта. Оксинта вдруг преклонил колено.
– Царевич, я хочу принести тебе клятву верности! Мы познакомились, будучи врагами, вместе приняли бой, находясь в одной десятке воинов, и теперь живем под одной крышей на чужбине, враждебной нам обоим. Это был долгий путь, и он еще далеко не окончен. Не стану скрывать: я не был доволен тем, как поступал твой отец, и из-за этого не любил тебя. Со временем мне стало понятно: многое из того, что делал царь Гайя, правильно. Да и ты в общем-то неплохой парень. Прости, что я так о тебе!
Массинисса согласно кивнул.
– Нам с тобой лучше стоять спиной к спине, встречая любые опасности и невзгоды, чем относиться друг к другу с подозрением и предубеждением.
Царевич снова кивнул и обрадованно улыбнулся: наконец-то Оксинта действительно становится верным ему человеком.
– И еще мне очень дорого и важно то, что ты сделал для моей семьи! Даже тайком от своего отца. Я понимаю, что это для тебя ничего особенного не стоило, но моя душа была не на месте из-за того, что мои родные оказались на чужбине почти без денег, на положении бунтовщиков и предателей. Я ожидал, что им будет очень плохо в Ламбаэсси.
– Бодешмун привез тебе от них письмо, и ты знаешь, что с ними все хорошо? – догадался царевич.
– Да, теперь я за них спокоен. И знаю, кому этим обязан! – Оксинта склонил голову. – Царевич! Отныне я буду верен и предан тебе весь без остатка! Ты можешь смело смотреть в глаза любой опасности, зная, что умрешь только после того, как погибнет твой верный слуга Оксинта. А меня, поверь, не так-то просто убить! Я научу тебя всему, что сам знаю и умею! Я клянусь защищать тебя от любых опасностей и, что бы ты ни делал, быть всегда на твоей стороне! Прошу тебя только об одном: ничего от меня не скрывай! Клянусь, любая твоя тайна умрет вместе со мной, но я должен знать о тебе все, чтобы вовремя защитить!
Массинисса слез с коня, поднял и обнял Оксинту.
– Я принимаю твою клятву! – И, отстранившись, заглянул в глаза телохранителя. – Только мне здесь, в Карфагене, нужен не слуга, а друг. Будь моим другом!
Оксинта кивнул.
Когда они возвращались с прогулки, царевич поинтересовался:
– А что родители тебе написали? Как они устроились в Ламбаэсси?
– Я очень опасался, что их там плохо примут. Это же родовые владения твоего отца, и там любое недовольство царем Гайей воспринимается как личное оскорбление. Поначалу им приходилось непросто: ламбаэсси относились к ним настороженно. Но через несколько недель примчался Бодешмун, переговорил с Исалтой…
– Я помню его – правитель Лабмаэсси, – произнес Массинисса.
– Верно. И все как по волшебству переменилось. Моим родителям дали хороший дом вместо прежней лачуги, в которую их поселили по приезде. Отцу предоставили хорошую работу – он теперь собирает караваны и отвечает за доставку в город припасов. До того как стать правителем Чамугади, отец был неплохим купцом, вот и вспомнил навыки. Сестра пишет, что у него неплохо получается.
– А как поживает сама красавица Фия? Ее не тяготит вынужденное изгнание из родного города? – поинтересовался царевич.
– Не тяготит, – усмехнулся Оксинта. – Замуж собирается.
– Так быстро? А за кого?
– За Исалту.
Массинисса нахмурился:
– Если это против ее воли, я напишу отцу, и…
– Не беспокойся, царевич. Я попросил Фию сделать специальные знаки в письме, чтобы я понял, что все написанное – неправда. Это на тот случай, если бы ее заставили писать, что у них все хорошо. Но сестренка ничего такого не сделала. Да и по ее словам я понял, что ее все устраивает. Знаешь, наша красотка Фия всегда искала выгодную партию, простые женихи ее бы не устроили. Сестра знает цену своей красоте.
– Ты это говоришь так, как будто осуждаешь ее.
– Я не осуждаю и не обсуждаю, говорю как есть. Какой бы она ни была, она моя сестра. Да и Исалта, хоть и намного старше ее, но достойный воин и правитель. Надеюсь, она с ним будет счастлива. Ну а сегодня, надеюсь, будешь счастлив ты!
Начинало темнеть. За разговором они добрались до дома Зевксиса, проехали через свою маленькую калитку, для чего пришлось спешиться и опускать лошадям головы. Мульпиллес, стараясь не дышать на нумидийцев, быстро принял поводья и нетвердой походкой повел коней в стойло. Массинисса с Оксинтой недовольно поглядели ему вслед, но промолчали.
Оксинта остановился перед дверьми в комнату царевича.
– Я пройду к себе через кухню. А ты ничему не удивляйся и не задавай ненужных вопросов. Просто слушайся ее и делай так, как она скажет.
– Кого «ее» и кто «она»? – не сразу понял Массинисса, но быстро догадался: – Там Сотера?
– Да. Иди к ней, царевич. И помни, что я тебе сказал.
Друг покинул его, и Массинисса остался перед закрытой дверью один с бешено колотящимся сердцем. То, о чем он грезил по ночам и чего страстно желал, было совсем рядом.
«Но я же никогда не говорил ей ничего о том, что она мне нравится, не дарил ей подарков… И сразу вот так – на ложе?! Что заставляет ее это делать? Неужели я ей так сильно нравлюсь?»
Он вспомнил поцелуй Сотеры, и ему очень сильно захотелось еще раз ощутить его, но открывать дверь было немного страшно. «О боги! Я даже не знаю, что ей сказать! Как себя вести? Что делать? А что, если я сделаю все не так и у нас ничего не выйдет? Как мне потом смотреть ей в глаза? А если об этом узнают в доме Зевксиса? А если это дойдет до отца? Как же он будет разочарован тем, что его наследник не показал себя достойным мужчиной!»
Массинисса даже почувствовал, как лоб покрылся испариной. Он отступил в сторону от дверей и подумал: «Может, лучше вообще не входить?» Ему вдруг представилось, как Сотера смеется над ним, над его неумением и волнением, и ему стало обидно. «Почему нам толком ничего об этом не рассказывают, а потом ждут, что мы как-то все сами сделаем правильно? Как это сделать правильно, если не знаешь, что делать?»
Он присел на ступеньку рядом с домом.
Неподалеку послышались шаги. Это был Мульпиллес. Он, видимо, еще сильней добавил и шел уже недостаточно крепко. Увидев царевича, пьяно улыбнулся.
– А ты чего тут сидишь, царевич? Тебя там ждут. Знаешь, как Сотера волновалась весь вечер? Постаралась все у хозяев побыстрей сделать и пораньше вернулась, чтобы к твоему возвращению подготовиться. Уже два раза переодевалась, пока тебя ждала. Иди, не теряй времени! Не заставляй ее ждать!
И под настойчивым взглядом конюха Массинисса поднялся и на каких-то словно ватных, непослушных ногах вновь подошел к двери, открыл и, не поднимая глаз, вошел. Затем огляделся.
В его комнате царил полумрак, масляные лампы не были зажжены, на столе – накрытый ужин, а за столом сидела Сотера. На ней была коротенькая туника, открывавшая выше колен ее длинные красивые ноги. Она сидела с прикрытыми глазами и, казалось, дремала.
Но едва Массинисса вошел, девушка поднялась и произнесла:
– Ужин остыл, царевич. Мне сходить подогреть его?
У нее был слегка дрожащий голос, и Массинисса понял, что она и вправду волнуется. Это придало ему уверенности. Он подошел к ней ближе и, прямо глядя в глаза, произнес:
– Не нужно. Не уходи!
Она не шевелилась, и тогда царевич потянулся к ее губам и, взяв в ладони ее лицо, как это делала утром она, сам поцеловал. В голове снова появилось приятное кружение, и дальнейшее происходило словно в каком-то полусне, из которого ему после вспоминались только определенные фрагменты…
Вот он обнимает Сотеру, которая полностью обнажена, и любуется ее стройной фигурой. Да-а, с Юбой ее не сравнить. Потом они оказываются на ложе, и вот он уже овладел ею и, держа за бедра, делает то, что делал с Юбой Оксинта. Правда, завершилось все в первый раз как-то быстро, но вскоре они повторили, а потом сделали это еще раз. Ему нравилось, как громко и страстно вскрикивает Сотера, наслаждаясь их близостью. Вот только с каждым разом сил у нее оставалось все меньше, и к четвертому разу она уже как-то тихо постанывала, распластавшись на ложе. Однако неутомимый Массинисса, познавший в эту ночь, пожалуй, лучшее из человеческих наслаждений, не оставлял девушку в покое.