Олег Таран – По дороге в Карфаген (страница 32)

Правитель понял, что терять ему нечего, и закричал:

– Мы устали жить на твои подачки, царь! Ты хорошо знаешь, что челепты – храбрый и гордый народ! Это наши земли, и мы имеем право на свою часть дохода от всего, что здесь есть! Я лишь хотел, чтобы парни научились быть воинами, добытчиками. Они не собирались нападать на царя, они атаковали караван…

– Ты прав, Аштзаф! Храбрости и гордости вам не занимать! Ума бы еще только где-нибудь раздобыть, – усмехнулся Гайя. – Неужели, увидев, что за воины им противостоят, в каких они доспехах, твои мальчишки так и не поняли, с кем имеют дело? Или ты, старый и мудрый воитель, не научил их, что прежде, чем атаковать, следует разведать силы неприятеля?

– Челепты не привыкли разглядывать врага! Мы атакуем, невзирая на то, сколько их и какие они! – пронзительно вскричал правитель города.

Он волновался и накручивал себя, чувствуя, что терять ему теперь нечего. Теперь ему важно было выглядеть смелым и решительным, чтобы показать и царю с его людьми, и соплеменникам, что он ничего не боится, даже если его поступок сейчас будет стоить ему жизни. От Аштзафа не ускользнуло, что Гайя уже один раз потянулся к мечу, но смерти старик не страшился.

На его громкий крик к городской площади стали подтягиваться челептинцы, преимущественно старики, женщины и дети. Многие из них тоже были в красных траурных накидках. Массинисса обратил внимание, что у некоторых стариков, так же, как и у правителя города, почему-то не было правой руки. Собравшиеся недовольно переговаривались, и на площади стал подниматься глухой гул.

Увидев сородичей, вдохновленный их поддержкой, Аштзаф продолжил:

– Вспомни, царь, как во время неудачного восстания наемников именно Челепта… ну и Чевеста тоже, закрыли собой Массилию от карфагенского вторжения! Мы немало тогда потеряли в этом противостоянии – людей, богатства, жилища, скот, – в то время как все остальные массилы тихо отсиживались в своих городах и множили свои состояния. Мой род многим пожертвовал, так что челепты достойны уважения и лучшей участи, чем быть бедными родственниками в твоем царстве, царь!

Собравшиеся горожане громкими криками поддержали своего оратора. Царь мрачным взглядом, не обещавшим ничего хорошего, медленно оглядел челептинцев, что стояли ближе к нему, и шум на площади сразу стал значительно тише.

– Послушайте меня, мои непослушные и неблагодарные челепты! – обратился к ним Гайя. – Раз у нас здесь вечер воспоминаний, давайте освежим в памяти события тех лет… Хотя твои мальчишки, Аштзаф, убили моего лучшего историка Балганона, я и сам хорошо знаю, что тогда происходило. Начнем с того, почему произошло карфагенское вторжение, на которое ты тут жаловался! Пунийцы пришли к вам после того, как вы примкнули к восстанию наемников, не так ли? К тому же вы не сразу это сделали, а решили поддержать чужеземных воинов только тогда, когда они уже осадили Карфаген. Вы, челепты, почему-то решили, что столице мира конец и можно будет хорошо поживиться в случае падения этого города. Вы влезли в этот конфликт, хотя вас тогда предупреждали, что пунийцы собирают силы и смогут справиться с восстанием…

– Но твой дядя Наргавас тоже примкнул к наемникам! – перебил царя Аштзаф.

Это было правдой. Царь Массилии Наргавас привел к наемникам свои конные отряды, которые очень помогли справиться с полевыми войсками Карфагена.

Гайя досадливо поморщился, но продолжил:

– Да! Но он это сделал в самом начале восстания, понадеявшись, что с помощью наемников удастся избавиться от Карфагена. Царь Наргавас решил, что это шанс всей Африки избавиться от этой… столицы мира. Когда же он увидел, что наемники не собираются уничтожать Карфаген, а хотят лишь получить свои деньги и поскорее убраться домой, то перешел на сторону пунийцев, выпросив прощение для восставших массилов, которые пришли с ним. И тут в войну влезли вы, да еще и вместе с чевестами… Наргавасу тогда еле удалось уговорить карфагенян помиловать вас, ведь пунийцы считали, что вы вероломно нарушили только что заключенный союзный договор, и не собирались давать вам пощады. Дяде едва удалось большими уступками и огромными деньгами повлиять на Карфаген, чтобы там решили простить вас, неразумных бунтовщиков…

– Простить?! Они отрубили всем выжившим мужчинам моего рода правую руку, чтобы мы не могли держать оружие! – Аштзаф протянул царю обрубок своей руки. – Это, по-твоему, прощение?!

– Вообще-то они собирались отрубить вам еще и головы, – напомнил правителю царь. – Ты и с одной рукой успел после этого наделать четверых детей и стать правителем Челепты, разве нет? И после этого жалуешься? А сколько мужчин-челептов расплатились жизнями за вашу глупость?..

В толпе послышались всхлипы женщин, вспоминавших те страшные времена. Сконфуженный Аштзаф умолк.

– Из-за вас, челепты, мы тогда потеряли очень много людей, да и вообще едва не лишились царства и своей земли. Я вынужден теперь отдавать в заложники Карфагену моих детей, мы платим пунийцам большую дань и бесплатно поставляем в их армию воинов. Вся Массилия до сих пор расплачивается за вашу жадность, челепты! И ты, Аштзаф, еще смеешь предъявлять мне претензии?! Я велел вам больше не разбойничать, и ты в прошлом году клялся, что ни один челептинец не пойдет против моей воли. Ты обманул меня и теперь при всех стараешься оправдать свой обман? Ответь мне, правитель: чего заслуживают подданные, которые обманывают, предают и нападают на своего царя?..

– И все равно ты не должен был всех поголовно казнить, – тихо пробурчал упрямый старик.

– Кого это я казнил? – искренне удивился Гайя.

– Те из наших ребят, кто спасся, сказали, что всех остальных, попавших в плен, твои люди по твоему приказу стали убивать.

– Те из «ваших ребят, кто спасся», бежали с поля боя так шустро, что не видели того, что произошло в конце битвы, – раздраженно проговорил царь.

Наступила звенящая тишина. Гайя сделал жест рукой, и сигнальщик царской сотни затрубил в боевой рог.

Вскоре на площадь привезли павших челептинцев, привели раненых и невредимых пленных, поставив их на колени. Увидев своих детей живыми, матери стали сбрасывать траурные накидки и хотели броситься к парням, но воины армейских частей, оцепившие площадь, их не пустили.

– Ваши дети напали на своего царя! – возвестил Гайя. – И без наказания они не останутся…

К стоящим на коленях пленникам подошли воины царской сотни с кинжалами в руках. Испуганные возгласы заполнили площадь Челепты. Помимо ужаса это были крики отчаяния. Дело в том, что провинившихся массилов обычно казнили мечами, что считалось достойной смертью для воина. Умерев таким образом, казненный мог рассчитывать на лучшее положение в загробном мире. А вот умерщвление кинжалом воспринималось в народе как позорная казнь, поскольку это оружие считалось больше подходящим для бытовых нужд. То есть такая смерть считалась унижением для самого казнимого и была страшным позором для его семьи.

У некоторых из коленопреклоненных парней на глазах выступили слезы. Как же они жалели, что не умерли славной и быстрой смертью в бою! Казнь же кинжалом предполагала постепенное и медленное перерезание горла, чтобы казнимый успевал помучиться. Такое страшное наказание полагалось преступникам, разбойникам и мятежникам.

Массинисса встретился глазами с одним из несчастных, самым юным, возможно его ровесником. Царевич увидел такое отчаяние и страх в его взгляде, что ему самому стало страшно. Он потрогал свое горло и представил, что в него неторопливо и неотвратимо врезается холодная острая сталь кинжала. Брр!

«Нужно это остановить! Но как?!» – лихорадочно соображал Массинисса. Нужно было придумать что-то необычное и убедительное…

Решение вскоре пришло на ум. Оно было довольно необычное и рискованное, но стоило попробовать, чтобы потом не жалеть о несделанном.

Царевич быстро спрыгнул с коня, подошел к пленным и, встав на колени в один ряд с ними, обратился к отцу:

– Царь! Подари мне их жизни!

На площади наступила звенящая тишина. Гайя недоуменно смотрел на сына. Видеть его таким же коленопреклоненным, как и пленники, было, с одной стороны, неприятно. С другой стороны, рассерженный царь вспомнил, что пленники – такие же дети для тех, кто сейчас находился на площади. К тому же Массинисса явно неспроста пошел на такое унижение: нумидийцу добровольно вставать на колени можно было, только поклоняясь богам в храме, показывая уважение к родителям и, в исключительных случаях, в знак просьбы о большой милости.

– Зачем тебе эти предатели, царевич? – спросил царь.

– Нам с тобой, царь, предстоит долгая разлука, и мы оба грустим об этом. Это больно, печально, но неизбежно. Представь, что ты сейчас разлучишь этих парней с родителями навсегда, хотя этого можно избежать…

Царь сделал упреждающий жест рукой, и воины с кинжалами замерли.

Обрадованный Массинисса осмелел и решил завершить начатое уместной шуткой:

– К тому же, царь, если ты сейчас казнишь всех молодых мужчин Челепты, то кем же я здесь буду править, когда придет мой черед?..

Сначала Бодешмун, а за ним и другие воины железной сотни одобряюще заулыбались: Массинисса нашел нужные слова, чтобы затронуть сердце царя. Гайя это тоже осознал. А еще он быстро сообразил, что его сын сейчас может стать настоящим героем-спасителем в глазах всех жителей Челепты. И кто знает, может, когда-нибудь в будущем это ему пригодится?..