Олег Таран – По дороге в Карфаген (страница 16)

– Откуда ты знаешь? Ты следил за нами все это время?

– К сожалению, нет.

– Вообще-то мне еще рано думать о девушках, не говоря уж о женитьбе, – постарался увести разговор в сторону Массинисса. Ему не хотелось слушать неприятные вещи о девушке, которая ему так понравилась. Он даже немного обиделся на учителя, думая, что тот просто не успел узнать Фию с хорошей стороны.

– Это ты вовремя вспомнил, – усмехнулся Бодешмун. – Запомни мои слова на будущее, царевич: дочери предателей не могут быть верными женами. Их отцы всегда будут стоять между вами, и счастья такая женитьба не принесет.

Они какое-то время шли молча, затем Массинисса спросил наставника:

– А куда ты пропал из дома Батия?

– Царь узнал, что чамугади как-то раскрыли его соглядатая и могли под благовидным предлогом убить его, когда мы уйдем. Твой отец велел позаботиться о его спасении, что я и сделал.

– Но ведь здесь остается править Батий, которому отец доверяет, и с ним пятьсот наших воинов. Почему они не защитят этого человека?

– Лазутчиков не любят нигде, и Батию тоже ни к чему, чтобы в Чамугади был человек, который будет сообщать царю о событиях, которые правитель захочет скрыть. Ты же сам видел, что это за человек. Не знаю, почему царь так доверяет этому скользкому типу.

Когда на рассвете царская сотня выехала из Чамугади, царь был угрюм. Ни обильный вечерний ужин, ни ласки бывших наложниц Абдосира, которых ему любезно предоставил новый правитель города, не скрасили разочарование от произошедшего бунта, пусть и неудавшегося.

Массинисса знал это состояние отца и постарался до поры до времени не попадаться ему на глаза. Он быстро перестроился в хвост колонны и теперь двигался неподалеку от мятежного семейства. Иногда царевич ловил брошенные украдкой неприязненные взгляды Оксинты, и это его слегка тревожило. Было что-то такое во взгляде этого мрачного смуглого парня, что заставляло царевича опасаться, даже несмотря на то, что он был без оружия, а у Массиниссы – и дротики, и меч, и кинжал, да еще в придачу и праща со свинцовыми пулями. Правда, праща эта была еще детская, со времен, когда он еще мальчишкой осваивал стрелковое дело. Однако с его умением даже таким оружием можно было если не убить, то покалечить человека. Ну и самое главное – рядом с ним возвышался Бодешмун, с которым ему было ничего не страшно.

Телохранитель, в отличие от царевича, был очень мрачный, весь в расстроенных чувствах. С одной стороны, он сегодня даже радовался, что удалился от недовольного царя, – мало ли? А вот с другой стороны, его печалило небольшое ночное происшествие.

Среди ночи его разбудил царский телохранитель и сказал, что Гайя требует его к себе. Массиниссу в отведенных ему покоях охранял караул из надежной первой десятки, и Бодешмун безбоязненно пошел за Харемоном, предупредив воинов у дверей спальни царевича, что он уходит, и велев тщательней беречь сон царского сына.

В покоях правителя они застали следующую картину: голый царь возлежал на широком ложе с весьма расстроенным видом. Возле него расположились три обнаженные девицы – две смуглые ливийки и черная нубийка, – ласкавшие Гайю и изо всех сил старавшиеся привести его в «боевое» состояние. Однако то ли государь перенервничал, то ли годы брали свое, но его «оружие» в этот раз подвело.

О царском позоре не должен был знать никто, поскольку подданные могли посчитать это первым признаком его ослабления, начать высмеивать и так далее… Особенно важно было не допустить утечки такой информации в городе, в котором только что подавили попытку мятежа. Телохранители царя были верными ему и очень молчаливыми. Впрочем, они знали о Гайе и не такое. А вот насчет девок, что были с ним… Можно было не сомневаться, что они рано или поздно проболтаются о произошедшем, как их ни пугай и сколько им ни заплати.

Наложницы даже не повернулись на скрип открываемой двери, с удвоенной энергией продолжая свои тщетные попытки. Перепуганные девицы, видимо, догадались, что пришли по их души.

Расстроенный царь, увидев своих верных людей, раздраженно махнул им рукой. Харемон с Бодешмуном быстро и ловко связали оцепеневших от испуга красоток и запихали в их рты кляпы, чтобы те не кричали. Царский телохранитель подхватил обеих ливиек, а его товарищу досталась нубийка. Девушек вытащили во двор, уложили на коней и вывезли за город в заросли росшего неподалеку кустарника.

Здесь Харемон со словами: «Чего добру пропадать?» – изнасиловал одну из несчастных. Насытившись, он свернул обеим ливийкам шеи. Правда, сделал это немного неловко, отчего жертвы умерли не сразу, смертельно испугав хрипом и стонами последнюю оставшуюся живой наложницу.

Затем он спросил немного замешкавшегося Бодешмуна, который все никак не решался убить нубийку:

– А ты будешь?..

Тот смотрел в большие перепуганные черные глаза и невольно вспоминал свою любимицу Зиту. Желания не было, и единственное, что Бодешмун мог сделать для своей жертвы, – это убить ее быстро, так что она ничего не успела почувствовать.

Когда они с Харемоном отъезжали, услышали в кустарнике звериное рычание – хищные обитатели степей позаботились о телах несчастных.

Возвращаясь в город, Бодешмун заметил, что в тюрьме, в которой под охраной находилось семейство Абдосира, в одном из окон мелькнула тень. «Не спят, предатели, – раздраженно подумал тогда телохранитель Массиниссы. – И зачем только царь даровал им жизнь?» Присматриваться и выяснять, кто стал свидетелем их ночной поездки, времени не было. Да и чего было опасаться телохранителям царя и царевича?

Когда они вернулись и зашли к царю доложить об исполнении его приказа, тот мрачно расхаживал по спальне с серебряным кубком, из которого потягивал вино. На столике у спального ложа стояли еще два таких же фиала и кувшин, а рядом лежала пара серебряных браслетов изящной работы.

– Спасибо, – не дожидаясь их слов, сказал царь. – Браслеты ваши. Давайте выпьем за то, чтобы эта тайна умерла вместе с этими неумелыми девками!

Телохранители напряженно переглянулись: им обоим вдруг пришла в голову мысль, что Гайя может и их отправить вслед за наложницами. Немощь царя – серьезный повод расправиться с теми, кто стал ее свидетелем, какими бы верными они ни были. Бодешмун с Харемоном слишком давно служили при дворе и хорошо знали, что порой избавлялись от самых преданных людей, если от них могла быть какая-либо угроза.

Однако, с другой стороны, зачем тогда царю их одаривать? Чтобы отвлечь внимание? Впрочем, особого выбора у воинов – пить или не пить – не было. Если бы царь им не верил и захотел от них избавиться, он мог запросто сделать это хоть сейчас, хоть в любой другой подходящий момент.

Бодешмун первым решительно взял кубок:

– Благодарю тебя, щедрый царь!

Его примеру поспешил последовать и Харемон. Три кубка стукнулись, объединяя мужчин еще одной кровавой тайной.

– Отдыхайте, воины, – добрым голосом сказал своим самым верным людям Гайя, поставив кубок на столик и приобнимая их за плечи. – Завтра у нас с вами большой переход.

Облегченно вздохнув, телохранители разошлись по своим комнатам.

Спал Бодешмун в эту ночь плохо, ворочался с боку на бок и тяжело вздыхал: черные глаза молоденькой нубийки, умолявшие о пощаде, снились ему до самого утра. Так что хорошо, что сегодня он, невыспавшийся, ехал подальше от царя и мог себе позволить слегка подремать на коне.

Вот только беспокоил его ехавший неподалеку Оксинта: было такое чувство, что он что-то задумал. Конечно, у этого парня не было никакого оружия, но он явно был опытным воином и мог выхватить у зазевавшихся молодых охранников меч или кинжал. Оксинта был бойцом с открытым характером, а потому скрывать свою решимость и ненависть не умел.

«Вон и Массинисса занервничал, – подумал Бодешмун, заметив встревоженное состояние ученика, и мысленно похвалил его: – Молодец царевич! Несмотря на то, что у него еще нет никакого боевого опыта, он уже чувствует опасность, исходящую от врага. Хорошим царем Массилии он станет со временем! И полководец из него получится отменный!»

Однако сейчас следовало предпринять меры предосторожности.

Телохранитель подъехал к Фие, которая вместе с остальными женщинами семейства следовала с Абдосиром и Оксинтой к месту ссылки. Бодешмун заметил, с какой заботой и любовью относился к сестре брат: старался уберечь от попыток молодых воинов младшей десятки с нею познакомиться, помогал взобраться на коня и сойти с него, первой приносил ей пищу и подавал воду.

Старый воин провел рукой по волосам Фии и нарочито громким голосом, чтобы слышали все, поинтересовался:

– Скажи, красавица, а твой брат – хороший воин?

– Он лучший в Чамугади, – отстраняясь от его руки, гордо ответила та.

Бодешмун уважительно покачал головой:

– Ну, я, конечно, не так хорош… Но знаешь что? Если твой братец только попытается сделать что-то нехорошее – напасть на кого-то или сбежать, – сильная рука воина мгновенно ухватила тонкую девичью шею, – я убью вначале тебя, а после – ваших родителей. И, поверь мне, сделаю это быстро, хоть я и не лучший воин в Чамугади. Ты мне веришь?

– Да-а… – прохрипела Фия, пытаясь своими слабыми пальчиками разжать железную хватку телохранителя царевича.

Брат ее дернулся было на помощь девушке, но встрепенувшиеся от происходящего конвоиры успели его удержать.