Олег Суворов – Лекарство против СПИДа (страница 9)
— А недурственную я тебе телку сосватал, а?
— Да, спасибо, только вот где она?
— Что, упустил, что ли?
— Да вроде того…
— А у тебя закурить есть?
— Держи.
Пока они закуривали, он покрутил головой, хмыкнул:
— Да вон, погляди, не она ли?
Юрий поспешно обернулся и действительно увидел Ларису, которая уже ступила на проезжую часть улицы и подняла руку, пытаясь поймать такси. Ему повезло: машина не остановилась, и поэтому он, запыхавшись, успел догнать девушку.
— Вы позволите вас проводить?
Она небрежно посмотрела на него и, пожав плечами, отвернулась.
— Зачем? Не стоит…
Вероятно, у него был настолько огорченный вид, что она все же сжалилась.
— Впрочем, вон там, по другой стороне, кажется, еще одна тачка едет… — Сейчас, — и он побежал на другую сторону, яростно махая рукой и мысленно прикидывая, хватит ли ему денег, особенно если она живет на другом конце Москвы. Денег-то ему хватило, но вот обратно уже пришлось идти пешком, так что до собственного дома он добрался только в два часа ночи.
А дальше началась долгая история ухаживаний, цветов, баров и дискотек….. а затем бешеных клятв в любви и обещаний жениться с его стороны, и упорного, хотя и не обескураживающего сопротивления с ее. Уступила она ему лишь в тот день, когда узнала, что через два месяца он покинет эту страну, и навсегда… Юрий уже по-настоящему любил ее, хотел взять с собой и даже посещал ОВИР, но…
— Самолет заходит на посадку. Пристегните, пожалуйста, ремни безопасности, — раздался над его головой ласковый голос бортпроводницы, и он очнулся от задумчивости. В иллюминаторе уже виднелись ночные огни Шереметьева, кото-, рое он покинул пятнадцать лет назад, одетый в болгарское пальто, индийские джинсы и имея на голове множество жестких и черных волос.
Самое опасное — это провалиться в прошлое, тут уж никакие ремни не помогут…
Каждое российское официальное учреждение имеет свой специфический запах, и благодаря этому запаху обоняние зашедшего туда гражданина может подсказать ему ряд занятных ассоциаций. Так, солидные ведомства и органы государственного управления пахнут полотерами, скукой, бумагами, дорогой мебелью, телефонами и вечно хмурой озабоченностью обитателей многочисленных кабинетов. Иногда эти запахи поглощает аромат псевдовеличия и монументальности происходящего в этих стенах; иногда к ним примешиваются робкие дуновения, разносимые проходящими по коридорам секретаршами, или растерянными и жалкими посетителями. Но господствующий запах остается классическим — это запах значимости одних и раболепия других.
Этот запах, видимо, не выветрится никогда, правда, в советское время к нему примешивался еще тошнотворный запах бюстов Ленина, многочисленных идеологических стендов да портретов членов Политбюро, что добавляло подобным учреждениям дух застарелой неподвижности, роднящий их с запахами музеев.
Мелкие государственные конторы пахнут справками, дыроколами, вспотевшими посетителями, дешевыми чаепитиями чиновников и чиновниц, хамством и склоками, а также замызганными дрянными плакатами и неизменным планом эвакуации сотрудников при пожаре. Здесь господствует запах безнадежной замученности одних и непроходимой бестолковости других — и это один из самых печальных запахов, не считая запахов погребальных контор. Да, собственно говоря, между этими учреждениями, есть примечательное сходство если, в одних хоронят тела, то в других — души, убивая их многочасовым томительным ожиданием.
Институты пахнут грязью и пылью, дешевой столовкой, прокуренным туалетом, томлением ненужных совещаний и ожиданием аванса. Омерзительный запах в свое время имел Институт международного рабочего движения, где вход в туалету был занавешен тяжелой бархатной портьерой, впитавшей в себя соответствующие ароматы.
Но тяжелее всего пахнут отделения милиции — сапогами и алкоголиками, КПЗ и тревожными звонками, грубой силой и самым Откровенным цинизмом. Растерянному и подавленному Денису, пришедшему сюда заявить о пропаже жены, пришлось столкнуться с наглыми усмешками следователей а их было трое, в одном кабинете, и они мучительно долго разговаривали между собой, пока обратили внимание на посетителя.
— Жена, говоришь, пропала?. - наконец гнусно ухмыльнулся один из них по фамилии Зайцев — невысокий, невыразительный, в голубых джинсах и светлом пиджаке. Он набивал табаком короткую черную трубку и, небрежно просмотрев поданное ему заявление, кинул его на стол. — Так подожди, найдется. Может, ей просто захотелось провести медовый месяц с твоим дружком, а?
Двое других неприятно осклабились, и ему пришлось глубоко вдохнуть, сдерживая подступавшую ярость пополам с отчаянием.
— Мой друг пропал, — глухо сказал он, — и его жена тоже собирается подавать заявление…
— А ты возьми да утешь ее, заодно и сам утешишься!
— Послушайте, какого черта!..
— Тихо, помолчи!
Это сказал самый пожилой из следователей, единственный из троих в милицейской форме с погонами майора. Он повернулся на стуле и прибавил звук в радиоприемник погромче. Передавали последние известия, начав, как всегда, с сообщений из Чечни. Внимательно выслушав уже привычные новости об очередных бомбардировках Грозного и «продолжающихся тяжелых боях федеральных войск с бандформированиями Дудаева», все трое, вновь забыв о посетителе, принялись обсуждать ситуацию.
— Давно бы так, — удовлетворенно сказал майор, — а еще лучше сбросить бы на эту е…ную Чечню атомную бомбу и накрыть всех черножопых разом. И в Москве бы стало спокойнее…
— Но там же наши войска, да и русские жители, — заметил другой, самый молодой, с веселыми и наглыми глазами. Он был одет в вареную джинсовую куртку, из-под которой, на манер американских полицейских, торчала кобура с пистолетом.
— Нет, — возмущенно отозвался Зайцев, — я другого не понимаю. Почему эти раздолбаи, — и он дернул головой вверх, — посылают туда новобранцев? Где десантура, спецназ, профессионалы? Для своей охраны их держат, что ли? Полководцы, е… их мать, только и умеют, что танками ворочать.
— Простите, — растерянно вмешался Денис, — ну так как же с моим заявлением?
Зайцев досадливо поморщился, затем, вынув изо рта трубку, быстро написал что-то на листке бумаги и протянул Денису.
— Это мой рабочий телефон. Найдется — позвонишь сам, не найдется, жди моего звонка.
— Но… но как же…?
— Все, до свидания…
Они продолжали что-то обсуждать, а Денис понуро пошел из комнаты. Сунув листок в карман куртки, он спустился вниз, столкнувшись в дверях с патрулем, оформлявшим у дежурного по отделению задержание троих кавказцев.
На душе было тяжело — обращение в милицию не родило никаких надежд. Что будет дальше, как жить и действовать? Милая, милая Галина… а тут еще эта бессмысленная война в Чечне. Казалось бы — масштаб личности человека измеряется масштабом его проблем. А если сравнить его страдания с заботами тех, кто во имя могущества державы, то есть собственного могущества, позволяет себе совершать такие поступки, которые лягут тяжелым грузом на всю страну, но меньше всего — на них самих! Российская политика — это искусство безнаказанности. Это единственное искусство, которое по уму тем, кому нравится считать себя державной властью.
Хмуро потупившись, устало переставляя ноги, Денис добрел до метро, спустился в подземный переход и вышел на другую сторону Ленинградского шоссе. Ему не хотелось даже пить, и все же он зачем-то купил бутылку пива', попросил открыть и, отойдя от ларьков, припал к горлышку. После нескольких дней настоящих морозов вновь потеплело и даже появилось солнце. Впрочем, Россия — это та страна, где пиво пьют даже в двадцатиградусный мороз, с усмешкой подумал Денис, вспомнив о том, как во времена студенческой молодости они делали это в открытом загончике пивного бара, буквально разбивая лед, покрывавший поверхность кружек, запивая и согреваясь дешевым портвейном.
И тут он вдруг почувствовал, как на глаза снова наворачиваются слезы. Ведь все должно было быть так чудесно! Медовый месяц и долгожданная радость от первых объятий, но самое главное — новая, новая жизнь! А вместо этого старое, надоевшее пьянство… И переживав ния, что тяжелее самого мучительного похмелья.
Допив пиво и кинув бутылку в сугроб, Денис задумчиво прошелся вдоль трамвайной линии. Выпить еще? Или поехать домой? Позвонить — может, Сергей объявился? Последняя мысль показалась ему наиболее здравой, и он вновь спустился в подземный переход к телефонам, нащупывая в кармане жетон. Уже сняв холодную, тяжелую трубку, он вдруг заметил, что рядом, на стене, приклеено небольшое, отпечатанное на ксероксе объявление. В глаза бросилось слово, набранное крупными буквами, — СВОБОДА. Он вернул трубку на рычаг и вчитался повнимательнее.
«Не застарелый и рабский религиозный догматизм всех оттенков и вероучений, но новое, оригинальное и абсолютно воодушеляющее УЧЕНИЕ О СВОБОДЕ. Вы обретете мировоззрение, позволяющее вам почувствовать себя хозяином СУДЬБЫ, познаете СМЫСЛ ЖИЗНИ и ИСТИННОГО СЧАСТЬЯ. Мир — это не могила для наших надежд и желаний…»
— «…А смычок, которым какая-то сволочь водит по натянутым струнам моих нервов, порождая желание смерти», — подумал про себя Денис, однако стал читать дальше.
«…а запутанный лабиринт, в котором можно стать свободным лишь тогда, когда имеешь план этого лабиринта. Вам нужно убедиться в истинности этого заявления? Создатель нового учения о СВОБОДЕ обладает экстрасенсорными способностями, позволившими ему понять то, что так долго оставалось непонятым многочисленными философами, теологами и основателями догматических религиозных сект. Он диагностирует по фотографиям и находит пропавших родственников, предсказывает будущее и дает ключ к пониманию прошлого, учит и помогает, воодушевляет и утешает. Не делает он только одного — не лукавит и не обманывает. Хотите убедиться в этом? Звоните сразу же, как только прочтете это объявление!»