Олег Суворов – История одного поколения (страница 68)
АКМЭ
— Ну что, никого кроме нас нет и, скорее всего, уже не будет?
— А что же ты хочешь — двадцать пять лет прошло, целая жизнь!
— Нас разметала жизни круговерть, и вновь собрать уже способна только смерть.
— Это еще откуда?
— Это я сам только что сочинил.
— Н-да, начало невеселое…
Этими репликами обменивались два наших лучших друга — Михаил Ястребов и Денис Князев. Предварительно созвонившись, в канун встречи Нового, две тысячи первого года они ровно в шесть часов вечера с разных сторон подошли к памятнику народным ополченцам.
— Собственно говоря, кого мы можем ждать? — потоптавшись минут десять на легком морозце, поинтересовался Михаил. — Давай наскоро прикинем — из четырнадцати человек пятеро уже являются обитателями другого и, возможно, лучшего мира. Двое за границей, восьмой сидит. Остаются всего шестеро — Гурский, Наталья, Иванов, Маруся и чета Гриневых. Ну и кого из них ты хотел бы увидеть?
— В принципе, всех, — поразмыслив, отвечал Денис. — В такой момент я был бы рад встретиться даже с Ивановым и Гриневым. Но если пришли бы Наталья и Гурский, уже было бы неплохо.
— Согласен, но нам самим совсем необязательно мерзнуть на улице.
— А что ты предлагаешь?
— Сейчас поймешь. — Михаил выплюнул сигарету и сунул в рот пластинку жвачки. Затем достал из кармана сложенную вчетверо записку и ловко прилепил ее жвачкой к гранитному постаменту. — Как видишь, — пояснил он Денису, с интересом наблюдавшему за его действиями, — я все предусмотрел заранее. Мы пойдем греться и поддавать в бар «Голубой лагуны», а иногда будем подходить сюда. В записке все указано.
— А если ее сорвет кто-нибудь другой?
— И что ты предлагаешь взамен?
— Проще всего было бы обзвонить всех заранее…
— Да, но мы же сами решили, что гораздо интереснее понадеяться на волю случая!
— Верно, — кивнул Денис, автор идеи о встрече в канун третьего тысячелетия, которая сейчас терпела столь явный крах. — В конце концов, созвониться и встретиться с той же Натальей или Лешкой Гурским мы всегда сможем. Но ведь главное состоит в том, чтобы они сами помнили о назначенной встрече и захотели бы прийти! Кстати, Юрик и Антонина об этом помнят — вчера у меня в квартире раздалось сразу два экзотических звонка — один из Нью-Йорка, другой из Мельбурна.
— Правда? — заинтересовался Михаил. — Ну и?..
— Оба поздравили с Новым годом и пожалели о том, что не смогут прийти. Тебе, кстати, привет передавали.
— Спасибо. Между прочим, мне тоже есть чем тебя удивить — я получил письмо от Вострякова.
— Из зоны?
— Точнее, из единственной в России тюрьмы, где отбывают пожизненный срок.
— А откуда он узнал твой адрес?
— Оно пришло на адрес редакции, но на мое имя.
— Ну и как он там, что пишет?
— Ты удивишься, но тоже вспоминает о нашей сегодняшней встрече, а затем пускается в долгие и сопливые размышления о своей погубленной жизни. А в самом конце делает примечание: «Если хочешь, можешь мое письмо опубликовать».
— А ты опубликуешь?
— Нет.
— Судя по тону, тебе его совсем не жаль?
— А тебе Никиту Дубовика жаль? — резко парировал Михаил, после чего приятели пару минут молчали. — Ладно, уже полседьмого, пошли в «Лагуну», шлепнем хорошего коньячку.
Через десять минут они уже сидели за стойкой ресторанного бара, и Михаил делал заказ.
— Я недавно получил очень приличный гонорар, так что об этом не беспокойся, — сказал он, заметив, что Денис полез за деньгами.
— Ты хочешь сказать, что у тебя хватит на бутылку «Мартеля»? — усмехнулся тот.
— И еще останется на шампанское и закуску! Ну, с Новым годом!
— Взаимно.
Они чокнулись и выпили.
— Забавно… — заговорил Денис, — а помнишь те времена, когда мы скребли по карманам мелочь, чтобы скинуться и взять бутылку гнусной бормотухи под названием «портвейн»?
— Еще бы не помнить! В свое время я с Никитой и Гурским целую неделю пьянствовал в подмосковном доме отдыха. Жаль, что тебя тогда с нами не было.
— Ну, с тобой мы тоже пропустили через свои юношеские организмы немалое количество этого проклятого пойла. Черт возьми, какое все-таки чудесное время молодость… Пусть даже отравленная такой гадостью, как тот портвейн!
Закуривая очередную сигарету, Михаил отрицательно покачал головой.
— Ты не согласен? — удивился Денис.
— Нет. То есть согласен, что тогдашний портвейн — это гадость, но не согласен с твоей оценкой молодости. Помнишь, в «Виконте де Бражелоне» есть чудесная сцена, когда Атос и д’Артаньян после воцарения на престол Карла II беседуют в лондонской гостинице «Олений рог» и вспоминают «время молодости и доверчивости», когда ими обоими «повелевала кровь, кишевшая страстями»?
— Ну и что?
— А то, что д’Артаньян говорит парадоксальную, но абсолютно справедливую вещь — он совсем не жалеет об этом «упоительном времени», как не жалеет о школьных годах — времени решения задач, розог учителя и краюх черного хлеба. Более того, он считает глупцами тех, кто этими годами восторгается, поскольку ему не внушают доверия люди, предпочитающие плохое хорошему. И далее он говорит, что молодость — это дрянное время, полное треволнений и нищеты, а если о чем и жалеть, так только об их знаменитой дружбе. Но здесь Атос его утешает — жалеть об их дружбе нечего, она умрет только со смертью всех четырех мушкетеров, поскольку состоит из воспоминаний и привычек. Поистине Дюма намного более мудр, чем это представляется тем, кто, прочитав в юности его эпопею о мушкетерах, никогда больше к ней не возвращается. В общем, я согласен с д’Артаньяном — мне гораздо больше нравится жить сейчас, когда я достаточно богат и ни от кого не зависим, чем тогда, когда был беден и всего боялся — приводов в милицию, исключения из института, выговоров по комсомольской линии и всякой прочей ерунды. Поэтому я бы не хотел возвращаться во времена своей… то есть нашей с тобой молодости, и главное мое желание — чтобы нынешние сорок лет никогда не кончались!
— Вообще-то нам уже по сорок одному!
— Да помню, помню, — отмахнулся Михаил, — но давай поговорим о чем-нибудь более приятном.
— Например, о женщинах?
— До женщин мы еще дойдем, когда достигнем нужной кондиции, а в данный момент я имел в виду будущее.
— Серьезно? Ну и чего хорошего ты ждешь от будущего?
— Многого — и гораздо большего, чем от настоящего, — абсолютно серьезно отвечал Михаил. — Ты помнишь, что такое акмэ?
— Это ты историка спрашиваешь? — весело изумился Денис. — Конечно, помню. Древние греки называли так сорокалетний возраст, считая, что это самый расцвет для мужчины. Более того, они даже указывали не год рождения человека, а говорили, что «его акмэ приходится на такую-то Олимпиаду».
— Все верно. Именно потому, что акмэ нашего с тобой поколения пришлось на начало третьего тысячелетия, я жду от него гораздо большего, чем от тысячелетия второго. Грубо говоря, начало двадцать первого века должно быть за нами! И именно от нас и наших зарубежных сверстников должно зависеть дальнейшее направление развития всего цивилизованного мира в третьем тысячелетии — или хотя бы в следующем веке. Каким мы его зададим сейчас — таким оно и будет!
— Ну это ты, брат, хватил! — усмехнулся Денис. — Что это тебя на роль вершителя судеб всего человечества потянуло? Скромнее надо быть, скромнее.
— Издеваешься, собака? — Михаил толкнул приятеля в бок. — Коньяка больше не получишь!
— Тогда я сам себе закажу, — отшутился Денис. — Нет, старик, я не издеваюсь, просто ты не учитываешь главного, на мой взгляд, обстоятельства. Разумеется, я говорю только о России, поскольку насчет остального мира судить не берусь.
— Ну и какое же это обстоятельство?
— Очень простое — и, кстати, о нем я уже говорил Юрику во время его приезда. Да, я согласен, что именно сейчас и именно наше поколение должно задать вектор развития России на ближайшее столетие, но это будет возможно лишь в том случае, если у нас в стране победят либеральные ценности. Проще говоря, если на смену старой чиновничьей номенклатуре — «государственникам-патриотам», будь они неладны! — придет поколение людей, для которых свобода и личность важнее величия державы. Перефразируя моего любимого Чаадаева, можно сказать так: «Любовь к отечеству — это прекрасная вещь, но есть вещь еще более прекрасная — это любовь к свободе».
— И что же тебя смущает?
— Слабость российского либерализма. Ты только вспомни нашу тысячелетнюю историю — это всегда была история тоталитаризма, история борьбы государства со своими подданными, а православной церкви — с инакомыслием. Лишь в случае внешней угрозы происходило временное объединение государства и подданных во имя спасения России как некоего целого. Стоило опасности миновать — и внутренняя борьба, не уступавшая по своему ожесточению борьбе внешней, неизменно начиналась заново.
— Не согласен, — покачал головой Михаил. — Знаешь, почему у нас так много людей голосуют за «партию власти»? Благодаря генетической памяти поротой задницы — барина надо уважать! А бунтарей на Руси всегда было гораздо меньше холопов…
(Чтобы не отвлекать читателя от самого главного — содержания разговора наших героев, мы не стали лишний раз упоминать о том, что на всем его протяжении они чокались, выпивали, курили — и, таким образом, провели в ресторане свыше получаса.)
Первым это заметил Ястребов.