Олег Суворов – История одного поколения (страница 64)

Архангельский принял задумчивый вид, поправил очки и медленно произнес:

— На мой взгляд, мораль — это вообще не дело религии, главная задача которой состоит в том, чтобы выполнять терапевтическую роль по отношению к смерти. А поучать, да еще следить за моральным обликом граждан — значит вмешиваться в их личную жизнь. Но это опять-таки мое личное мнение, которое я высказал во время нашей последней встречи с патриархом. — Последняя фраза имела явный оттенок хвастливости и была совсем не обязательна, но Архангельский не смог удержаться, тем более что он действительно не один раз встречался с патриархом.

Впрочем, несмотря на внешний пиетет при встрече с главой Русской православной церкви, Эдуард относился к православию с тщательно скрываемой неприязнью. И дело было даже не в прочной атеистической закваске, полученной в коммунистические времена, — просто по складу ума и характера он был убежденным скептиком. Да, существование некоего Высшего начала вполне возможно, более того — вполне допустимо и предположение, что это начало является разумным и нематериальным. Однако никакая из существующих религий не имеет права утверждать, что знает об этом начале больше всех остальных или что она чтит его наиболее подобающим образом. А ведь православие утверждает именно это: «Мы славим Господа правильнее всех других!»

Кстати, совет самого Христа из знаменитой Нагорной проповеди: «И когда молишься, не будь как лицемеры, которые любят в синагогах и на углах улиц останавливаться молиться, чтобы показаться пред людьми. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою. Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно» — явно вступал в противоречие с обычаем молиться в храмах и соборах, которые сами по себе являются прекраснейшими сооружениями архитектуры. По глубокому убеждению Архангельского, церковь представляла собой такой же социальный институт, как государство или армия, а потому не имела ни малейшего права претендовать на какие-то приоритеты. Возможно, в этом сказывалась его чиновничья сущность, ревновавшая к усиливающемуся влиянию священников, которое уже начинало перевешивать былое влияние секретарей по идеологии. Однако Гринев ждал от него не абстрактных рассуждений, а вполне конкретных советов, поэтому нахмурился еще больше. Архангельский мгновенно понял свою ошибку.

— Впрочем, все это не столь важно. Рассказывай дальше.

— А дальше хоть стой — хоть падай. В один прекрасный день она так же внезапно, как раньше уверовала, разочаровалась в православии, причем по весьма анекдотическому поводу. В их приходской церкви служил довольно молодой поп, который был известен своими связями с местной братвой. По некоторым слухам, он даже освящал им оружие перед очередной «стрелкой».

— А французские дворяне на ночь перед дуэлью клали на алтарь свои шпаги, — усмехнулся Архангельский, вспомнив «Графиню де Монсоро».

— Короче, однажды он пришел вести службу то ли в дымину пьяный, то ли не протрезвев после вчерашнего, — продолжал Гринев, — и, непрерывно икая, ляпнул с амвона примерно такую фразу: «Покайтесь, грешники, а то всем вам — ик! — х…во будет!»

— Ты серьезно? — засмеялся Эдуард. — Это на самом деле было?

— Ну, если и не дословно, то нечто в этом роде он действительно сказал. В общем, Верка пришла домой в шоке и заявила, что в церковь больше ни ногой. Я поначалу обрадовался: «Наконец-то очухалась баба!» — но не тут-то было. Дальше началось еще хуже — она стала ходить на собрания сектантов, которые они устраивали в местном Доме культуры.

— А что хоть за секта?

— Да какие-то там «Поклонники Саваофа», что ли… хрен их там разберешь! — Вадим досадливо поморщился. — Самое страшное в другом — несколько дней назад она вообще ушла из дома, захватив с собой нашу семилетнюю дочь.

— Ты хочешь сказать, что они ушли к сектантам?

— Ну да, а куда же еще!

— И ты не знаешь, где их искать?

— Откуда? Я могу только дожидаться, когда эти чертовы сектанты опять соберутся в каком-нибудь ДК, но ведь Верка наверняка откажется вернуться.

— Да, ситуация сложная, — согласился Архангельский. — Если бы она ушла в какой-нибудь православный монастырь, то все было бы проще. Тогда бы я смог тебе реально помочь — например, обратиться с письмом к Его Святейшеству. А так даже трудно что-нибудь посоветовать. Кстати, а у вас же еще был сын?

— Он остался со мной, — коротко и с явной неохотой отвечал Вадим, не став развивать эту тему.

Его сыну Семену недавно исполнилось семнадцать, и это был уже вполне сформировавшийся юноша — типичный представитель того самого поколения, появление которого когда-то радостно предрекал Ястребов. Семен не только наотрез отказался последовать за «свихнувшейся» на сектантах матерью, но с юношеским максимализмом и безапелляционностью вздумал осуждать «тоталитарные» взгляды Вадима. В результате отношения между отцом и сыном складывались весьма напряженно. Но зачем было рассказывать об этом постороннему человеку?

— Кстати, а как у тебя с работой? — спросил Архангельский, украдкой посматривая на часы.

— С работой хорошо, — угрюмо отозвался Вадим, — без работы плохо.

— И давно не работаешь?

— Полгода.

— Сам ушел или институт развалился? Ты, по-моему, в каком-то НИИ работал?

— Работал. Ушел сам. Хотя моя бывшая контора тоже дышит на ладан. До сих пор зарплату за последние полгода не выплатили. А что — ты можешь помочь с работой?

— Да, это вполне в моих силах. Занеси мне через пару дней свое резюме, и я обязательно что-нибудь придумаю.

— Хорошо, спасибо. — Просветлев лицом, Вадим с благодарностью взглянул на бывшего одноклассника. Он уже начал было подниматься с места, когда Архангельский решил задать далеко не безразличный ему вопрос:

— Кстати, старик, а за кого ты голосовал на последних парламентских выборах?

— За коммунистов, — тут же ответил Вадим, с удивлением взглянув на Архангельского.

— Ну это ты, брат, дал маху! — досадливо поморщился тот.

— А что, надо было обязательно голосовать за твою партию? — взвинченным тоном поинтересовался Гринев.

Архангельский рассердился на самого себя — не стоило касаться этой темы, но затем широко улыбнулся:

— Знаешь анекдот? Жена приходит домой и говорит мужу: «Эх, дорогой, я сегодня маху дала!» Муж удивляется: «Как это возможно — ведь он же давно умер?» — «Да нет, я в том смысле, что сто долларов потеряла». — «Эх, лучше бы ты Маху дала!»

Вадим оставался по-прежнему мрачен.

— Не понял я твоего тонкого депутатского юмора.

— Ты просто забыл, кто такой Эрнст Мах, которого критиковал Ленин… Ну ладно, счастливо тебе, и не забудь занести резюме.

Пожав ему руку и проводив до двери, Архангельский в задумчивости вернулся за письменный стол. Когда в дверь снова постучала секретарша, он встрепенулся и поймал себя на том, что уже несколько минут вытирает ладонь о собственные брюки. Этот непроизвольный жест как нельзя лучше говорил о том, сколь мало удовольствия доставил ему визит Гринева.

Очевидное отличие трагедии от несчастья состоит в ее фатальности, внезапности и ничем необоснованности. Если к несчастью еще как-то можно подготовиться, заранее отдавшись дурному предчувствию и погрузившись в тревожное ожидание, то трагедия подобна удару молнии, сорвавшемуся с крыши кирпичу, взрыву летящего самолета, но более всего она подобна зверскому убийству юного, прелестного и ни в чем не повинного создания существом омерзительным, звероподобным и полностью опустившимся. Одно дело, когда близкий вам человек тяжело заболел и умер, несмотря на все усилия врачей, — это огромное несчастье; однако трагедия — нечто совсем другое. Вы приходите домой, находясь в прекрасном расположении духа, и здесь вас застает звонок из районного отделения милиции с просьбой срочно приехать на опознание трупа дочери.

Само словосочетание «труп дочери» прозвучало для Архангельского, привыкшего видеть свою любимую Антонину оживленной и веселой, настолько дико, что он машинально переспросил: «Какой дочери?» И лишь после уточнения: «У вас есть дочь, которую зовут Антонина Эдуардовна Архангельская?» — начал задыхаться и сходить с ума, чувствуя, что произошла главная трагедия всей его жизни.

Из уважения к известному политику милиционеры прислали собственную машину, хотя за Эдуардом была закреплена «персоналка». Еще по дороге, услышав подробный рассказ об испытании, которое на него обрушила безжалостная судьба, Архангельский посерел и схватился за сердце. В результате милиционерам пришлось везти его не в отделение, а в ближайшую городскую больницу, где врачи зафиксировали предынфарктное состояние.

История была хотя и ужасной, но для того исторического периода совсем не уникальной.

Все началось с того, что Антонина сбежала с уроков и вместе с подругой отправилась гулять в Сокольнический парк. Случилось так, что девочки разбрелись в разные стороны. Антонина зашла в лес, где наткнулась на спящего бомжа. Она не знала, что неподалеку находился пруд, на берегах которого раскинулся целый «бомжовый» городок.

Проснувшийся бродяга был сильно нетрезв. Вполне возможно, что сначала он хотел всего лишь припугнуть разбудившую его пятнадцатилетнюю девчонку, однако затем звериное начало, распаленное соблазнительным видом изящно одетой Антонины, окончательно лишило нечесаную голову бомжа последних остатков разума.