Олег Суворов – История одного поколения (страница 54)
В тот вечер она пила одна — Иванов упорно не желал становиться алкоголиком, поэтому все реже составлял ей компанию, — после чего, как обычно, собралась в магазин за «добавкой».
— Деньги-то хоть оставь, — остановил ее сожитель, — у меня они целее будут! Возьми только сотню.
— Еще чего!
— Оставь деньги, дура, — продолжал настаивать Иванов. — Тебя же в таком состоянии любой ограбит! Менты ловят выпивох именно тогда, когда они идут добавлять в ночные магазины. Они как охотники, которые устраивают засады на несчастных животных возле тропы, которой те идут к водопою. Сама, что ли, этого не знаешь?
— Ха-ха-ха, — рассмеялась Маруся, — ну меня-то они хрен ограбят! Если боишься, пойдем со мной!
— Ну вот еще, только позориться…
— Тогда пусти, я сама пойду. — И, оттолкнув Иванова, она устремилась к входной двери.
Благополучно дойдя до ночного магазина, Маруся пошарила по карманам куртки и обнаружила, что из российских денег у нее осталась лишь какая-то мелочь. Пришлось зайти в обменный пункт, находившийся в том же здании. Здесь-то ее и увидели двое патрульных милиционеров из хорошо знакомого ей местного отделения милиции, в котором когда-то до смерти забили ее сына. Марусю там хорошо знали и предпочитали не связываться, даже когда она надиралась до самого безобразного состояния. И дело было не в том, что милиционеры испытывали какие-то душевные муки, тем более что непосредственные участники убийства там уже давно не работали; дело было в яростной ненависти Маруси к любым представителям правоохранительных органов. Стоило доставить ее в отделение, как немедленно начинался дикий скандал — она билась в истерике, громко проклинала «проклятых ментов» и грозила им «Божьей карой». Заметив, как Маруся прячет пачку стодолларовых купюр и рассовывает по карманам рубли, милиционеры молча переглянулись и вышли на улицу.
— Что будем делать? — многозначительно спросил старшина.
— Задержим и доставим к нам? — предложил младший сержант.
— Тогда придется делиться со всем отделением!
— А что ты предлагаешь?
— Ты видел, сколько у нее баксов?
— Ну!
— Что — ну! Действовать надо, когда еще такой случай представится! Она сейчас возьмет выпить, а по дороге наверняка не вытерпит и начнет прикладываться. Тут-то мы ее остановим и отберем баксы.
— А если она потом, когда протрезвеет, придет жаловаться и заявит, что мы ее ограбили?
— А кто ей поверит? Мы ничего не знаем, мы ее не задерживали, а деньги она потеряла.
На свое несчастье, Маруся стала действовать именно так, как и предсказывал старшина. Зайдя в магазин, она купила пару бутылок бормотухи и три пива — «это мне на утро», — а затем, едва завернув за угол, тут же открыла одну из бутылок портвейна и жадно присосалась к горлышку. После этого, неся в одной руке открытую бутылку, в другой — позвякивавшую сумку и мурлыча себе под нос «а ты такой холодный, как айсберг в океане», она не спеша направилась к дому.
Милиционеры незаметно последовали за ней. По дороге она приложилась к портвейну еще пару раз, затем выронила полупустую бутылку на асфальт, выругалась над осколками, махнула рукой и, сильно пошатываясь, хотела продолжить путь.
— Мария Васильевна Сергеева? — строго спросил старшина, хватая ее за локоть. — Опять нарушаем общественный порядок своим непотребным видом?
— Отвяжись, чучело, — дернулась она.
— Ага, еще и оскорбление должностного лица при исполнении служебных обязанностей, — добавил младший сержант, хватая ее за другую руку.
— Отстань, гаденыш. Чего вам от меня надо?
Ответа не последовало, поскольку официальная часть была закончена, а в неофициальной милиционеры действовали на редкость проворно и профессионально. Один держал матерившуюся и слабо вырывавшуюся женщину за руки, а второй ловко извлек у нее из-за пазухи перевязанную резинкой пачку долларов.
Не прошло и двух минут, как онемевшая от горя Маруся сидела на земле, растерянно ощупывая то место, где привыкла хранить деньги, а двое грабителей в форме растворились в темноте. Наконец до нее окончательно дошло произошедшее, после чего она начала было кричать, но тут же сорвала голос, захрипела и жадно выхватила из сумки вторую бутылку портвейна…
— Ну что? — холодно спросил Иванов, открывая дверь и видя перед собой вдрызг пьяную Марусю, из безумных глаз которой непрерывно сочились слезы. В одной руке она еще держала недопитую бутылку портвейна, но сумки с пивом при ней уже не было — потеряла где-то по дороге. — Ограбили?
Говорить она не могла, поэтому судорожно кивнула головой.
— Менты?
Последовал новый кивок.
— О чем я тебя и предупреждал! И все баксы отняли?
— Все, — прохрипела она, — сволочи поганые, как же я их ненавижу!
— Ты хоть помнишь, кто это был?
Она неопределенно пожала плечами и хотела было войти в квартиру, поскольку в течение всего разговора Иванов держал ее на пороге, перекрывая рукой вход.
— Ты куда это?
— Домой. — Маруся изумленно взглянула на него.
— Вы, гражданка, что-то перепутали. Это мой дом.
— Ты что, Сережа? — В ее голосе послышался неподдельный ужас.
— А ничего! Своих денег лишилась, а теперь думаешь, я тебя на халяву буду кормить? — В тот момент у Иванова имелись лишь доллары, полученные от продажи Марусиной квартиры, но он уже искренне считал их своими. — А ну, пошла вон, пьянчуга!
— Куда мне идти? — растерянно переспросила Маруся и, внезапно осознав весь кошмар происходящего, отчаянно закричала.
— Заткнись, шалава. — Иванов попытался было закрыть дверь, но она вцепилась в дверную ручку, не давая ему этого сделать.
В отличие от Достоевского, растягивавшего подобные тяжелейшие сцены на много страниц, мы поторопимся опустить милосердный как для нервов автора, так и для нервов читателей занавес.
И СМЕРТЬ ПАТРИЦИЕВ
Россия — чересчур огромная страна, поэтому чем дальше продолжались реформы всех сфер общественной деятельности, тем больше она напоминала армию, растянувшуюся на марше. В то время как авангард — менеджеры, банкиры, «белые воротнички» и прочие представители рыночной экономики — уже имел все прелести современной цивилизации и по уровню жизни мало чем отличался от своих западных коллег, так называемые «бюджетники» перебивались побочными приработками к нерегулярно выплачиваемой зарплате, а в «местах не столь отдаленных» продолжал царить самый настоящий сталинский ГУЛАГ, выжить в котором удавалось только самым сильным и самым злобным. Стоит ли удивляться тому, что некогда добродушный Анатолий Востряков, который был способен на проявление подлинного благородства по отношению к своим бывшим одноклассникам, за шесть лет, проведенных в одном из мордовских лагерей строгого режима, превратился в самого настоящего зверя.
На зоне он оказался вместе с тем щуплым напарником, с которым ходил на вооруженный грабеж семьи Бекасовых. Статья, по которой его осудили, и внушительная внешность Вострякова сделали свое дело — он пользовался определенным авторитетом и быстро вошел в круг лагерной «элиты». Его неказистому напарнику пришлось несравненно хуже. За мелкое воровство у своих же сокамерников его приговорили к «опусканию», после чего он стал изгоем, навсегда войдя в лагерную касту «неприкасаемых». Востряков отнесся к этому абсолютно равнодушно. Более того, когда новоявленный «петух» вздумал пожаловаться, он жестоко избил его, категорически запретив даже приближаться к себе.
Где-то через полгода Востряков неожиданно получил письмо от Натальи Куприяновой. Бывшая одноклассница весьма деликатно — то есть без пошлых нравоучений на тему «как же ты докатился до жизни такой» — интересовалась его лагерным житьем и спрашивала, может ли она чем-нибудь помочь?
«Да», — цинично отвечал Анатолий и, чтобы «училка» раз и навсегда отвязалась, выдвинул заведомо невыполнимую просьбу: «Пришли журнал с голыми бабами и водяры побольше!»
К его удивлению, Наталья не только не обиделась, но даже прислала посылку. «Водяры» и журнала в ней, разумеется, не было, зато оказалось немало деликатесных консервов. Пожирая их, Анатолий не испытал ни малейшей благодарности. Он даже не подумал о том, каких усилий стоило Наталье прислать ему то, чего она сама не могла себе позволить. Прилагаемое письмо было коротким и сдержанным, зато его дополняла прекрасная цветная фотография самой Натальи, сделанная в фотоателье. Увидев фотографию, Востряков довольно ухмыльнулся и в ближайшую же игру поставил ее на кон вместо денег. Картежник из него был весьма посредственный, и драгоценная фотография перешла в руки победителя, который потом не раз использовал ее во время «сеансов» онанизма. Когда пришло время делать наколку «в память» о жизни на зоне, Востряков выбрал себе один из самых суровых сюжетов, заказав изукрасить свою широкую спину битвой двух гладиаторов, один из которых убивает другого. На языке наколок, понятных всякому посвященному, это означало, что перед вами беспощадный и неумолимый боец, исполнитель приговоров.
Выражаясь все тем же лагерным языком, по окончании срока отсидки Анатолий «заматерел в отказе» — то есть превратился в абсолютно беспринципного и крайне озлобленного человека, готового на все ради достижения желаемой цели. А какая могла быть у него цель? Разумеется, только деньги. По выходе на волю ему, как и знаменитому американскому Рип-ван-Винклю, проспавшему много лет подряд, пришлось столкнуться с совершенно неожиданной, новой действительностью, весьма мало похожей на ту, к которой он привык прежде.